***

Володя поежился от боли где-то в районе затылка и натянул повыше на себя пуховое одеяло. Что же происходит там посреди ночи с его родной душой?! Почему так болит?.. Будто головой приложили о что-то тяжелое или чем-то тяжелым о голову. Володя зажмурил глаза, концентрируясь на сне. Овец что ли посчитать? А то завтра в школу, а он опять не выспится. Не выходит. Дурные мысли продолжали лезть в голову. Почему его родной душе так больно? Почему, почему, почему… С утра первым же делом Вова попытался разглядеть, что у него происходило на голове, где вчера так сильно болело. У Вовы на коже головы появилась маленькая татуировка ириса. Значит, у родной души останется шрам в этом месте. У каждого в этом мире была родная душа. Человек, который сможет понять вас лучше всего. Который является второй половинкой, вашим физическим продолжением. Вот только связь у родных душ была какая-то жесткая что ли? Соулмейты могли чувствовать боль друг друга, а если боль была совсем невыносима, до шрамов, отпечатков на коже, то на теле второй половинки появлялись татуировки цветов. Красивые, застывшие во времени букеты, символизирующие боль и страдания вашей второй половинки. Вова считал, что это было очень жестоко. Зачем вселенной понадобилось увековечивать на коже страдания и боль другого человека? Оставлять навсегда отпечатки травм, как некое напоминание. Возможно, чтобы вы могли разделить несчастье с самым близким человеком во вселенной. Но почему несчастье? Не правильнее или справедливее было бы разделять самые лучшие и счастливые моменты вашей жизни вместе? Все счастливые родные души похожи друг на друга, каждая несчастливая пара родных душ несчастлива по своему. У Володи татуировки цветов были в совершенно неожиданных местах: на левой коленке и костяшках пальцев, на затылке и даже на мочке уха… Некоторые любили гадать, при каких таких обстоятельствах родная душа получала тот или иной шрам. Вова же нет. Он на подсознательном уровне знал, что все эти шрамы родная душа получила при крайне неприятных обстоятельствах. И боль этому подтверждение. Девушка? Нет, скорее всего парень. Суворов особо не встречал, точнее, вообще не встречал девушек, которые дрались бы на кулаках до шрамов. Никто не выбирал родную душу, поэтому могло быть и так, что ваша вторая половинка такого же пола, что и вы сами. Это презиралось. Об этом не говорили. Часто, такие родные души расходились и никогда больше не встречались. Лучше быстро сорвать пластырь, чем долго и мучительно его отдирать. Это не приносило счастья никому. Вот родная мама Володи и его отец не были родными душами. И что из этого вышло? Они в конце концов разошлись, пусть и мирно, когда папа Володи нашел Диляру — его соулмейта. Но Вова видел, как мама была несчастна с папой. И как папа страдал из-за того, что они не родные души. Но и могло быть так, что родные души сходились не смотря ни на что. Прятались. Скрывались. Никогда не говорили о чувствах, разве что за бетонными стенами квартиры. Где безопасно и существуете только вы вдвоем. Тяжело? Да. Но зато вы вместе. И Володя еще в детстве поклялся, что не бросит родную душу ни за что. Пусть так. Это лучше, чем мучиться всю жизнь без возможности защитить свою вторую половинку от боли. * * * У Никиты почти не было татуировок цветов на теле — разве что маленький букет гвоздик внизу живота. Видимо родной душе вырезали аппендицит. И цветок на указательном пальце. Хорошо жила родная душа у него. Никита даже жалел ее — у него-то было очень много шрамов уже за короткую прожитую жизнь. Такое бывает, когда твой отец алкоголик и постоянно бьет тебя, иногда даже хорошей бутылкой из-под паленой водяры, а сам ты вырос на улице. Ох, уж и не повезло его родной душе. Они еще даже не встретились, а Никита уже доставил ей столько проблем. Красивая блондинка? Вот это в Никитином вкусе. Кроткая, скромная, маленькая и нежная — он бы носил ее на руках. Души бы не чаял. Он и так нагляделся за жизнь, как отец постоянно бил мать. Нет, свою родную душу Никита будет обожать. Целовать каждый миллиметр ее тела. Они уедут куда-нибудь на юг, где всегда тепло. У них будет маленький домик, огород и пятеро детей, обязательно дочек. Никита будет обожать их всех одинаково, наказывать не будет. И никакой улицы. Никаких драк, воровства или бандитизма. Больше никакой боли и выгравированных цветов на коже. * * * — А ну, чушпан, куда прешь? — Кащей схватил какого-то пацана за капюшон куртки и вздернул, — а ни че, что старших нужно пропускать? — Простит, — глаза мальчонки нервно забегали по сторонам, — проходите, пожалуйста. — То-то же, — Кащей первый залез в трамвайчик, а мальчик юркнул следом. Кащей уселся на старенькое потертое сиденье, широко расставляя ноги и оглядывая лица немногочисленных людей внутри. Невольно, его глаза остановились на том мальчонке, — модный я погляжу, — парень стоял в стороне, стараясь не светиться, — весь в адидасах, я погляжу. Дохуя богатый? А ну, дай мне рубль на сижки. Парень скривил лицо, — и ничего я вам не дам. — А если отпизжу? — Кащей нахально закинул ногу на ногу. — То я буду сопротивляться и защищаться, — мальчики, будто воробушек, весь нахохлился. Кащей громко рассмеялся, — мне нравится твой подход. Как звать? — Владимир Суворов, — ответил Вова. — Ну что ж, Вовка, еще свидимся на районе, Вовочка, — Кащей вылез на следующей остановке и бросил на прощание мальчику. Еще свидятся. С мягким скрипом двери трамвая закрылись. И вот трамвай тронулся с места, плавно набирая скорость по старым путям. А Вова проводил взглядом этого нахального дядю, что вышел на остановке и с которым у него была короткая перепалка. Вскоре, Кащей попадет на пять лет на нары. А у Вовы на коже будут появляться все больше и больше цветов: на правом плече большой цветок мака, а боль была такая, будто ножом резали. Под лопаткой и на ребре… — Что же ты такой у меня непутевый? — спрашивал Вова в темноту. Прости, что я не могу тебя защититься сейчас… * * * Вова начал заниматься спортом — боксом. Больше вступать в какие-то стычки и драки. Теперь у него был шрамы на предплечье и на бедре, правда первый он заработал сам — прыгал на арматуре… Кажется, но Диляра и маленький Маратик плакали больше, чем сам Вова, пока его везли в больницу. Но Володя гордился собой — пацанам же можно рассказывать, что заработал это богатство в бою не на жизнь, а на смерть. А, что за бой такой не надо знать. Теперь он был с пацанами, с улицей. К сожалению, неприкаянные люди, привыкшие жить по своим понятиям, только туда и попадали. Либо туда, либо в комсомол, который давно уже изжил себя, пропитавшийся такой же мелочной коррупцией под прикрытием идеологии. И тут уже вставал вопросы: чушпан ли я или право имею? Вот Владимир не был чушпаном. А воронка беззакония разрасталась все больше и засасывала в себя все сильнее. На нарах Кащей познал все самые гнилые премудрости жизни. Все равно он бы не променял их на уроки в университете. Особенно вот ту заточку в плечо в туалете от арестанта из соседней камеры, которому не понравился взгляд Кащея. Хоть у Кащея язык и был подвешенный, но даже он порой подводил. Такое полезно помнить. А еще его родная душа явно стала неаккуратнее, у Кащея постоянно болели мышцы, будто он жил в качалке. А среди тюремных наколок появились пару тату цветов. Кащей особенно обожал ту, что на предплечье — сочные бутоны маргариток. Красиво… По ночам в темной, холодной клетке он обводил лепестки цветов, выгравированных на коже, с мыслью, что где-то там его родная душа ждет его. А больше никто ему и не нужен в этой жизни. Пусть это звучит как детская мечта, сейчас это все, что было у Кащея. — Нос не дорос, — Кащей ухмыльнулся забавному пареньку, который пришел к ним пришиваться. — Страшно что ли? — огрызнулся парень, сжимая кулаки. — За тебя что ли? Возможно, мелочь нынче борзая пошла, — Кащей закатил глаза, дразня паренька, — как тебя звать? — Владимир Суворов, — Вова вложил всю ярость в эти два слова. — Ну что ж, Вовочка-Дюймовочка, покажешь мне, что умеешь? Сможешь меня хотя бы ударить на ринге? — Кащей скрестил руки на груди, поигрывая не хилыми такими мышцами рук. Вова грозно на него глянул, — смогу. Конечно Вова смог. Смог получить кулаком от Кащея в нос. Парень свалился на жесткий мат, хватаясь за нос от боли. А алые капли крови текли по подбородку. Кащей тоже схватился за нос, но не потому что его ударили. А потому что отголоски боли пронзили его нутро. Не может быть. Это все синька. Резко встал после пары рюмах и полез в драку. Его глаза метнулись на оголившееся под майкой плечо Суворова, где был цветок мака. Не может быть. А потом на предплечье руки, которой парень зажимал нос от боли, где был неприятный зарубцевавшийся шрам. Не может этого быть. Но Кащей был далеко не дурак. Прост бы не прожил так долго. — Все, расходимся пацаны. Шоу закончилось, — Кащей громко хлопнул в ладоши, — ты, — он обернулся к Вове, — иди приведи себя в порядок. Принят. Он развернулся и направился в свою неизменную подсобку с плешивым диваном и запасом водяры на любой день. — Парни, проваливайте, — Кащей сказал своим собутыльникам в подсобке. — Но, Кащей, — начал один. — Пиздуем, блять, я сказал, — Кащей повысил голос, — когда я говорю нахуй расходимся, значит расходимся, усекли?! И парни быстро свалили из подсобки, лишний раз не желая тревожить нервного главного. Никита завалился на диван с ногами, прикрывая глаза и прикладывая холодную бутылку водки ко лбу. Вместо компресса, так сказать. Не может, нахуй, быть. Не может. Из всех других людей этого мира этот пацан его родная душа. Прощай его худенькая скромная блондинка и пятеро детей. Хотя, этот тоже был блондином. Хоть что-то можно было зачеркнуть в его списке. И дом у них может быть. И даже ребенок, хотя Кащею никто в здравом уме ребенка не даст. Но всегда можно украсть беспризорную скорлупу, что тут ошивается, и воспитать как своего. Никита приоткрыл глаза, Вова даже не знает еще, что они родные души, а он уже их свадьбу сыграл. Но, возможно, теперь он сможет чувствовать себя не так одиноко в этой жизни. Теперь мяч на Вовиной половине поля. Ох, его знакомство с родной душой началось с удара в нос. * * * Как же Суворова бесило, что Кащей его сторонился. Не доверял. Никогда не давал никаких важных поручений. Отправлял со всякой скорлупой на мелкую работу. Никогда не обращал на него внимание. Чем он отличался от остальных пацанов? То, что из богатой семьи? То, что прилично себя вел и никогда не воровал? Вова не хотел быть особенным или исключительным среди пацанов. — Кащей, нам надо перетрещать, — в какой-то момент Вову это все заебало. — Ну валяй, — Кащей кивнул на диван, мол, проходи, садись. — Наедине, — сказал Вова. — Пацаны, — Кащей рукой подал знак и громилы друг за другом вышли из подсобки. Кащей закинул ногу на ногу, — ну, Вовочка-Дюймовочка, и о чем ты хочешь перетереть? Вова хотел закатить глаза, но воздержался, — у тебя ко мне какие-то предъявы есть? — Нет, с чего? — Кащей пожал плечами, театрально оглядывая помещение. — А мне кажется, что есть, — продолжил Суворов. — Когда кажется, Вовочка, креститься надо, — ответил Кащей, закуривая. У Кащея была какая-то волшебная способность — раздражать просто своим существованием. — Хорошо, тогда не будем ходить вокруг да около. Ты меня явно недолюбливаешь. Почему? Почему ко мне какое-то особенное отношение? — начал Вова. — У меня? — Кащей драматично повысил голос, — да как ты мог подумать такое вообще? Адидас, ну я люблю вас всех одинаково. Как отец своих сыновей! Как я могу кого-то из вас любить больше или меньше?! — Охуел что ли? За дебила держишь меня, — Суворов начал закипать. К чему эта вся клоунада вообще?! — Вован, а ты за базаром-то следи, — Кащей ткнул в него сигаретой, — со старшими так не разговаривают. — С мудаками именно так и говорят, — бросил Вова. Кащей медленно встал с дивана, не прерывая игры в гляделки с Вовой, — Вовка, а Вовочка, борзеешь, — он сделал последнюю большую затяжку и одним легким движением выкинул окурок в пепельницу, — я хоть вас всех и люблю, но детей надо воспитывать. Вова высоко поднял подбородок, дабы не уступать позиции. Кащей медленно опустил свою руку на Вовино плечо, чуть сжимая его, — а теперь, Адидас, уясни одно простое правило: тут со старшими так не разговаривают, а то можно в фанеру получить, — он встряхнул парня. — Нет, это ты послушай, я по твоим блатным понятиям не живу, — ответил Володя, прописывая Кащею в живот. Тот скорчился от боли, а Вова сам сбился с дыхания глухой простреливший боли в животе. Мужчины встретились взглядами… — Ты все знал, знал с самого начла, — прошептал Вова, — поэтому такое отношение и было… — Знал, — кивнул Кащей. — И ничего не сказал, — продолжил Володя, — не хотел меня вмешивать в серьезные дела. — И не сказал, — Кащей будто дурак кивал в ответ, — и вмешивать не хотел. Вова оглядывал Кащея с ног до головы, будто увидел мужчину перед ним в первый раз. Какой же он был дурак, как он сразу не заметил? Это все кащеевы блатные татуировки, портят нахуй всю картину. А тот и не скрывался, ходил в своих алкоголичках, светя оголенной кожей. А Вова просто не мог дважды два перемножить. — И что теперь? — спросил Вова. — А, что ты хочешь? — Кащей как-то резко почувствовал себя уставшим. Он присел на диван, наблюдая за потерянным выражением лица у Владимира. — Я не знаю, — Суворов и сам растерял весь былой задор и боевой дух. — Ну так узнай, а я готов к любому твоему решению, — закончил разговор Кащей. * * * — Владимир, спрячь это под рукавами своей кофты, не показывай на людях. Мы в приличном обществе, — его отец постоянно ему говорил, чтобы Вова не светил своими татуировками родной души. Одергивал рукава. — Почему, пап? — ребенком Вова этого не понимал. Это же его родная душа! Самое близкое, что у него есть в этом мире. Возможно, даже ближе родителей. Да и цветы были такие красивые. — Ну как, Вова, это все уголовщина. Не важно, тату или метки родных душ. Неприлично. Твоей родной душе должно быть стыдно, что у тебя так много отметок на коже, — возмущался Кирилл Суворов. Почему стыдно? Скорее всего, его родная душа не выбирала получать или не получать свои шрамы. А Вова должен принимать ее любой. И его родная душа так же будет его принимать. Это же их общие шрамы и цветы. — Старайся их всегда прятать, — продолжал Вовин отец, — вот мы с Дилярой никогда не показываем… Володя не хотел ничего прятать. Володя и не прятал. Не собирался больше. Особенно, когда Никита так нежно ведёт своим языком по Вовиному плечу и животу, целуя свои цветы на его коже, изучая рисунки на коже. А потом целует и самого Вову в губы, как-то с опаской, будто Суворов вот сейчас передумает и убежит. Но Вова так не поступит. Он запускает руку в мелкие кудряшки на Никитиной голове, зарываясь в них пальцами, на суставах которых маленькие цветочки. Наедине мужчина вообще становился необычайно нежным, одомашненным. Только для Володи. Только его так крепко обнимал ночами под жарким пледом и по утрам, когда Вова готовил им растекшуюся по старой сковородке яичницу. И только Вова доводил пьяного Никиту почти каждую ночь до кровати, помогая раздеться, а потом целовал его в щеку, кончик носа, губы… Только он лечил и целовал разбитые до крови костяшки Никитиных пальцев после очередной драки, терпя их общую боль. — Ты бросаешь меня? — как-то тихо спросил Кащей. — Нет, — коротко ответил Вова. — Ты на войну уходишь. Или мне теперь надо быть Катюшей, что ждала своего и письма берегла? — Кащей не ругался и не кричал. Он был необычайно спокоен и хладнокровен, — ты лучше сразу меня брось. — Родина нуждается, Никит, — начал Вова. — А ты моя родина. Что мне делать без тебя-то? — перебил Кащей. Вова не знал, что на это ответить. Да и что он мог? У него был долг перед Отечеством. Его так воспитали на подвигах дедов и отцов. Теперь его очередь… — Вов, Вова, ты просто помни, что теперь на тебе не только ты сам. Я без тебя не смогу. У меня-то работа легкая — сидеть на жопе и ждать. А вот на тебе… — они и так друг друга понимали без слов. У Вовы за два года добавилось пару шрамов, а у Кащея новые гербарии на коже. * * * — Вова, ты офоршмачился. Ты понимаешь это? А ты знаешь почему? Потому что ты воспринимаешь улицу, бандитский мир как детскую игру. Если тебя ударили, то бей в ответ, сдай сдачи. Все по чести. Но, понимаешь, иногда приходится договариваться, жертвовать кем-то. Вести бизнес, так сказать, — Кащей сделал глубокую затяжку, — одно дело, когда ты с пацанами тыришь жвачки и шапки. Другое дело, когда пытаешься играть в большую игру, где на кону твоя жизнь. И никто тут по чести не играет. Вот и закончилось у тебя все убийством человека. Пусть Желтый и был мразью, но пострадаешь в конце концов именно ты. А ему пох. Он сдох уже. Я думал, что когда ты вернешься из Афгана, то поменяешься. Нет, ты не поменялся от слова совсем. Ты все еще Вовочка-Дюймовочка, просто решил играть в покер с нарисованными карточками из детской книги. — Я в розыске. Уезжаю из города, — что еще Вова мог ответить? — И что ты от меня хочешь? — Кащей чувствовал только всепоглощающую усталость, — чтобы я за тобой побежал куда-то? Не, я тебя уже ждал. Теперь твоя очередь. Вот это вот гаденькое чувство в душе — чувство мести. Да, хотелось отомстить. Пусть Вова на себе прочувствует эту тяжесть быть брошенным. Оставленным. Ничего, Вовочке пора взрослеть. Тонкая боль разорвала ткань живота. Мгновение, когда пуля пронзала плоть, словно замедлило время, и в этом мучительном замешательстве мозг будто отказывался понимать происходящее. Боль окутала сознание, заставив весь мир сжаться в узкий круг жгучей агонии. Жизнь пролетела перед глазами, словно мелькающие кадры на кинопленке. Воспоминания, мечты, надежды — все слилось в одну горькую смесь. Эх, на войне пронесло, а тут… Все планы и любимые, все радости и печали, все было как песчинки в руках, скользящие сквозь пальцы. Каждое дыхание становилось труднее, каждый миг был наполнен страхом и отчаянием. «Ну и хуйня.» — пронеслось в Вовиной голове. Глухой, обжигающей болью пронзило Никитин живот, что он аж выронил недокуренную сигарету на пол, и та укатилась куда-то под стол. А на животе в мертвом гербарии расцвели пышные белые лилии. — Вовка, ничего ты без меня не можешь, дурак. Вот надо было тебя оставить на день… — Кащей очертил лепестки цветов на теле, — не переживай, я уже иду к тебе.