Монолог боли

Мужчина смотрел на него долго. Хмурые брови придавали лицу ещё более тяжёлый вид, хотя куда там?.. Вряд ли 13-й Главнокомандующий Разведкорпуса вообще был сейчас в этом мире — взгляд голубых глаз проходил словно сквозь, и его подчинённый знал причину. Очередные потери, очередная неудача, это новый повод винить себя в смерти твоих солдат. Такова цена за то, что взял на свои плечи, казалось бы, непосильную ношу. Почему «казалось бы»? Потому что воин несёт это бремя уже долго и ни разу не дал слабины. Или умел делать так, чтобы об этом никто не узнал. Гибель каждого оставалась на его руках, ведь именно Эрвин отправлял их в бой, продолжая неизменно твердить о том, что они отдадут свои сердца на благо человечества… И жизни. Он руководитель, он вселяет веру, но эта вера имеет свою страшную цену. А звание Смита и его должность сами по себе тяжелы. Мужчина особенно переживал потерю каждого бойца. Знал и помнил каждого солдата, коих было достаточно, оттого особенно больно было сообщать об их участи близким людям и семьям. Но происходящее этот человек всё же упорно оправдывал Великой целью. Мог оправдать. И вселял в других веру, ведь это единственный способ не свихнуться. Они все могли двигаться только этим путём. Эрвин в этом не одинок — не один переживал, однако… Леви вдохнул дым, заставляя его осесть резью в лёгких. Будто бы напомнил о себе, хотя его присутствие ощущалось даже в воздухе. Старший же ненавидел, когда в его кабинете курят, поэтому почти сразу во взгляде мелькнуло раздражение, встреченное чужим безразличием. Запах тяжёлый, но запах смерти товарищей на поле боя бьёт по нервам сильнее. Капитан лишь коротко пожал плечом: «Если ты продолжишь себя винить, сам не протянешь долго». Эрвин сжал зубы. Леви выдохнул резкую горечь, а в мыслях усталое признание: «Не протяну долго и я». Часы мерно и тихо постукивали, но этот звук ощущался слишком громко в образовавшейся между ними тишине: раз, два, три... На каждый звук внутри Смита что-то натягивалось до боли, как струны, норовящие вот-вот лопнуть, но он их хозяин имел слишком большую силу, чтобы позволить этому случиться.       «Должно быть, нервы», — мысленное предположение абсолютно верно. Тускло-серые глаза Леви выражали что-то похожее на сочувствие, хотя Эрвин знал, что кроме боли там не может быть ничего. Тёмно-серые круги под ними подтверждали догадку о том, что его подчинённый снова «радует» себя лишь обрывочным сном в пару часов, которого даже бывалому солдату не всегда хватает, особенно после боя. Но иначе Аккерман жить никогда не умел — юность в жутких местах научила только такому. Его не поменяешь, и Эрвин перестал пытаться. Полного подчинения и верности было достаточно, чтобы получить уважение и обрести огромную ценность. Хотя конечно, его навыки боя и умение координировать солдат тоже добавляли уверенности. Между ними считанные метры. У Эрвина был не просторный кабинет. Он стремился быть ближе к солдатам, никогда не позволял себе роскоши. Дисциплина — одно, а позволять себе больше, чем следовало — другое, и он прекрасно понимал такие основы. Бывалые солдаты, а также только-только познавшие тренировки и вылазки кадеты тоже знали об этом. Это присуще только грамотным руководителям, знающим, как правильно себя вести в отношении подчинённых, чтобы сохранить и статус, и уважение, и доверие, которое крайне важно в условиях постоянной борьбы. Эрвин… Великолепный стратег, рассудительный и умный. Стоило мужчине зайти в кабинет, как все голоса и звуки затихали. Аккерман может посчитать людей, способных к этому, на пальцах одной руки. И для это не придётся считать до пяти.       — Ты не можешь контролировать всё. Слова, прозвучавшие слишком громко в окружающей их тишине, ударили по ушам. Лицо Леви сначала не выражало ничего. Как обычно. И в этот момент даже Эрвин не смог понять, о чём думает капитан: он посмотрел на мужчину сначала растерянно, с непониманием, и через долю секунды во взгляде мелькнуло осознание… В действительности, Леви — не тот, кто станет утешать или подбадривать, но интонация была другой. И старший по званию знал, что это поддержка, на которую он не может претендовать. Губительное ощущение невосполнимой потери не может убрать никто и ничто: тяготившее долгие годы чувство ответственности за всё, что они упустили под его командованием, из-за чего отдали жизни солдаты, никогда не утихнет, будет напоминать о себе бессонными ночами. И когда взгляд Смита вновь встретится с полными надежды глазами матери уже покойного воина, чтобы сообщить скорбную весть… это вновь станет тяжёлой ношей, которую он обязан нести стойко. Такова его работа. Такова его жизнь. Слова прозвучали тихо, но твёрдо.       «Мы разные, Леви». Названный лишь моргнул, пытаясь понять, о чём речь. И разъяснение не заставило себя долго ждать.       — В случае выбора, ты не готов жертвовать, — начал Эрвин, отставляя в сторону исписанные статистикой листы отчёта о последней вылазке, и обратив свой взор на мужчину. — Ты отдашь свою жизнь за жизнь тех, кто заслуживает остаться в этом мире, — блондин прикрыл покрасневшие от напряжения глаза, говоря очевидный для них обоих факт: — И если не сделаешь этого, если не спасёшь многих, это увеличит камень, который давит тебе на грудь по ночам. Поэтому ты не спишь, когда в городе тьма. Нетерпеливый вопрос «К чему ты клонишь?» был ожидаем, ведь Аккерман не любил долгие вступления. Но он понимал, что Эрвина что-то действительно гложет, и если так, то он должен проявить должное уважение и терпение. Названное было истиной. Его внимательный взгляд встретился с уставшими глазами Эрвина: Леви знал, что тот не спит несколько ночей, и как никто другой понимал, каково его состояние. Чертовски паршивое… А мысли и постоянный анализ пусть и делали его гениальным командующим, но это также лишало покоя бессонными ночами. Леви принял это с ранних лет: то время, когда он слонялся по закоулкам подземного города в поисках способа выжить, не выжечь из памяти.       — Я — тот, кто пустит в бой даже неумелых солдат, которые перед тем, как их разорвут на части, могут не успеть даже поднять меч. Потому что их мало. Потому что только так они могут проявить себя, свои навыки, способности. Ценой своей жизни. Если это потребуется. Мы потеряли столько времени, но не приблизились к решению вопросов, сотни лет волнующих человечество: откуда на самом деле взялись титаны, что в действительности питает их силами, есть ли способ остановить их. Тот факт, что такие, как Эрен, однозначно есть — великое знание. Но этого недостаточно… Леви молча слушал, позволяя выговориться и отпустить душащее. Ему самому такая терапия никогда не помогала, но он знал, что тяжесть с чужого сердца может быть снята хотя бы немного.       «Мы всё ещё не настолько сильны, не хватает умений и знаний, которые могли бы приблизить нас к победе в этой войне. Но под моим командованием вновь и вновь гибнут молодые ребята. Сколько ещё должно быть пролито крови, чтобы мы стали ближе к победе хоть на шаг? Иногда…», — Эрвин не заметил, что полностью погрузился в монолог. Чувства одолевали его, рвали грудь изнутри, давили, сжимали, делали сам факт его существования невыносимым. И когда чужая рука легла на его плечо, он моргнул, будто просыпаясь, но не до конца. Перед глазами лицо Аккермана выглядело размытым — нет, никаких слёз, однако восприятие под эмоциями искажало абсолютно всё. И всë же, устало поднятый уголок губ, мягкий прищур, лёгкое сжатие пальцами плеча, ощущение тепла его руки… звуки стали громче. Он вернулся. Эрвин сморгнул, пытаясь прогнать лишнее. Но рука подчинённого — всё ещё на его плече. Капитан смотрел сверху вниз. Главнокомандующий так и не поднялся со своего места. Иногда мерещилось, что всё происходящее вокруг не могло существовать. По пробуждении от беспокойного сна он ловил себя на таких странных ощущениях. Пусть Эрвин и не придерживался этих мыслей, он был реалистом, с рождения не знал другой жизни, ему было не с чем сравнить ту историю, что у них есть сейчас, однако, ощущение того, что может существовать… жизнь без постоянной угрозы — безопасная для человечества, хотело жить внутри него. И контраст с жестокой реальностью душил. Он не показывал это другим. То, что внутри него — лишь его проблема, и с ней мужчина обязан справиться, чтобы не подвести ни себя, ни тех, кто на него надеется, кто в него верит. Его ответственность, его ноша, его крест — не было права давать себе слабину даже сейчас. И когда он посмотрел в чужие глаза, наполненные понимающим сочувствием, то тут же мотнул головой, пытаясь себя пробудить, и сел на своё место, закрывая лицо ладонями. Смит не должен был позволять себе лишнего – проявление такой слабости перед подчинённым непозволительно. Даже если тот читает его, как открытую книгу. Даже если всё и так очевидно. Но этот взгляд тусклых серо-синих глаз Смит не сможет забыть. Леви же продолжал стоять и наблюдать. Эта роль была ему привычна. Он ничего не говорил. Просто был рядом, видя, какой страшной усталостью веет от мужчины: сейчас он не был похож на того, кем всегда предстаёт перед солдатами. Над Эрвином будто сгустились чёрные тучи. Нет той внушительной силы и уверенности: скорбь и груз вины сдавили такие крепкие плечи слишком сильно. Однако…       — Ты не один, Эрвин. Стук сердца с болью по рёбрам. Послышалось?.. Или Леви действительно открыто поддержал своего командира? Мужчина отнял руки от лица и направил вопросительный взгляд к Аккерману. Тот глубоко затянулся, посмотрев на чужие ладони, и, на выдохе топя своё лицо в дыме, всё же взглянул на Эрвина в ответ. Этого взгляда хватило, чтобы внутри командира что-то сжалось от чувства благодарности. И слов больше не нужно. Этого — достаточно. И пусть ненадолго. Пусть это всё вновь начнёт рвать главнокомандующего на части через время, но сейчас, именно в этот момент, Смит понимает — если чужая ладонь вновь коснётся его плеча, пусть ненадолго, он сможет выйти из темноты…