3.2. Лев

      Женю не оставляет мысль о том, что свою ошибку он исправил не до конца. Аня по-прежнему вынуждена ходить с огромным ожогом на теле. Она, конечно, ничего не показала и уж тем более не пыталась давить на жалость и чувство вины. Но Женя так, на ощупь кое-что понял, пока обнимал Аню в своей комнате. Сквозь тонкую футболку девушки ему удалось примерно оценить масштаб катастрофы на ощупь — и он определённо не считает, что слово «катастрофа» здесь лишнее. Ожог бугрится у Ани на коже плотной жёсткой коркой, и наверняка на вид он ничем не лучше, и Женя едва ли представляет себе, как Аня терпела всё это время и как больно ей было. Ей наверняка и сейчас по-прежнему неприятно. Очень может быть, что платья для выступлений, не приспособленные к таким травмам, натирают ей и давят. Но Аня по-прежнему не подаёт виду. Она отлично исполняет свои программы в оба дня и получает по их итогам серебряную медаль. Женя думает, что гордится ей, и грудь переполняет приятное тепло.       Он по-прежнему не хочет давить на Аню или торопить её и ещё раз повторяет ей, что её комфорт в приоритете, что ей нужно принимать решение исходя из этого, а не из того, как она представляет себе чужие желания. Аня понимающе кивает, и смотрит доверчиво — и совершенно не меняет своего решения. Она всё так же намеревается прийти к Жене после того, как закончатся соревнования, провести последний вечер в Таллине с ним. И действительно приходит, ускользает раньше с вечеринки для медалистов и направляется к Жене прямо оттуда. Во всяком случае, такой вывод напрашивается по её явно торжественному платью, длинному и тёмному. Жаль только, что оно такое глухое и так сильно скрывает Аню — но даже так, это совсем не похоже на её обычные спортивные костюмы и очень-очень ей идёт, на контрасте её красота становится оглушительной. Женя с порога подхватывает девушку на руки и несёт в комнату.       — Только сразу говори, если я буду позволять себе лишнее, — предупреждает он. Аня доверчиво льнёт к его плечу, её волосы растекаются по его груди тёмным шёлком, а её руки обвивают его шею с головокружительной нежностью.       — Ну какое же «лишнее» тут может быть. Ты ведь мой соулмейт. Ты не сделаешь дурного, — говорит она с обворожительной тихой уверенностью. Женя усаживает её на кровать, а сам склоняется над ней, осыпает поцелуями тёплые щёки и деликатно подчёркнутые помадой губы. И осторожно прикасается к ней через платье, трогает плечи, талию и бёдра. Его сбивает то, что ткань скрывает девушку почти полностью. Как будто Аня в броне, как будто трогать её нельзя, и пока совсем не просматривается ни единого уязвимого местечка, к ней словно бы не подобраться.       Аня, похоже, замечает его сомнения и сама делает шаг ему навстречу. Во всяком случае, это ощущается именно так, когда она выдыхает между поцелуями: — Вообще-то, мне не нравятся мои ноги. Не люблю их показывать. Но для тебя сделаю исключение, — и она возится, шуршит подолом, подтягивая его выше к бёдрам, и вскоре Женя может без помех коснуться её круглых тёплых коленей, туго обтянутых тёмным капроном.       Он не вполне понимает, откуда берётся её замечание про «не люблю показывать ноги» и как оно сочетается с Аниным образом жизни, поэтому всё-таки спрашивает: — А как же на соревнованиях? Там ведь такие юбки всегда короткие.       — Не напоминай, — просит Аня и жмурится. — Очень неловко! Тычу ещё этими ногами и в судей, и в зрителей… Нет, я стараюсь об этом не думать. О программе думаю, об элементах. А не о том, как мои ноги со стороны выглядят.       Женя опускается перед ней на колени. Снимает с неё сначала одну туфлю, потом другую, гладит тонкие щиколотки. Аня смотрит на него сверху вниз чуть смущённо и ласково и пока ни словом не возражает. Жене нравится, как её лицо выглядит в таком ракурсе. И какой вид ему открывается на её ноги — тоже. Он в упор не понимает, что у Ани за претензии к её внешности, но рассуждать об этом вслух не пытается — его не спрашивали. Вместо этого он склоняется над Аниными коленями, гладит губами сквозь тонкий капрон и осторожно целует, пока его руки скользят вверх и вниз по её ногам, от коленей до щиколоток и обратно. Аня учащённо дышит у него над головой. В первые мгновения она теснее сводит колени, нервно сжимает их; потом постепенно расслабляется под лаской, и её дыхание из нервно-торопливого становится просто сладко-учащённым, и колени она снова размыкает, смелея. Следом за ней смелеет и Женя и поддевает пальцами подол платья, по-прежнему лежащего чуть выше Аниных коленей.       — Можно? — взволнованно спрашивает он и сам своего голоса не узнаёт. Аня недолго мнётся — пауза совсем короткая, но кажется пропастью, Женя в эти секунды успевает нафантазировать себе с десяток жестоких отказов, хоть и не думает, что хоть один из них действительно прозвучит, — а потом осторожно кивает.       — Да. Думаю, да, можно, — соглашается она. И улыбается — даже по улыбке видно, как она на самом деле страшно волнуется. Женя ещё раз целует её в колено, стараясь погасить это нервное волнение.       — Не переживай. Ничего плохого не будет. Только хорошее, — обещает он. Аня доверчиво придвигается чуть ближе, и Женя тянет подол её платья чуть выше, обнажает стройные бёдра.       Он всё так же не понимает, что Ане не нравится в себе, но его всё больше восхищает открывающийся вид. Женя снова склоняется к Аниным ногам, опять метит тёплую кожу поцелуями сквозь капрон, постепенно поднимаясь всё выше, и ощущает, как Аня взволнованно трепещет, а в какой-то момент и чувствует её ладонь на голове и её нежные пальцы у себя в волосах. Это ощущается как разрешение на дальнейшую наглость, на всё, что угодно.       Не бойся меня, настойчиво повторяет ей Женя, когда проскальзывает ладонями под и без того высоко задранный подол, я не сделаю больно, я не обижу. Аня стыдливо жмурится, но позволяет. Тёмные колготки соскальзывают с её ног очень быстро, и вскоре Женя уже без помех касается её тёплой кожи, повторно расцеловывает нежные щиколотки и колени, и вместо вязнущего на языке капрона ощущает только чистый вкус Аниного тела.       — Ты восхитительная, — заверяет он между поцелуями, полный решимости ласкать её колени и бёдра, пока она не растает, не забудет о своей мнимой непривлекательности. — Очень красивая. Нравишься мне безумно.       Аня рдеет, откидываясь на кровать. Её прелестная ножка вдруг описывает небольшой пируэт, поддевает край Жениной футболки и движется вверх. Женя чувствует, как тёплое прикосновение скользит от живота к груди, затем к плечам, и футболка задирается следом, собирается в складки. Анины щёки пышут жаром, и в глазах удивительно красиво пляшут отсветы тёмного пламени. И она, кажется, забывает про стеснение, увлечённая небольшим заигрыванием, — и это самая прекрасная новость из всех.       — Мешает, — игриво говорит она, явно имея в виду Женину футболку, и продолжает мягко подталкивать его в плечо, словно удерживает на расстоянии. Это даже намёком уже не назвать; нужно быть квадратным, чтобы не понять. Женя понимает. Он торопливо скидывает футболку; Аня прожигает его пылающим взглядом и улыбается. С очень довольным лицом она кивает: — Другое дело, — и её ножка легко соскальзывает с Жениного плеча, больше не препятствуя.       Женя нетерпеливо склоняется над ней. Глухое платье Ани, по-прежнему наполовину скрывающее её, заводит его лишь сильнее теперь, на контрасте, когда он успел ощутить тепло её бёдер и нежность прелестного тела. Женя прижимается настойчивым поцелуем к обнажённой полоске кожи над воротником, ласкает так жадно, что рискует оставить следы на светлой шее, — и тянется нащупать молнию на спине, пока Аня, ахнув, выгибается под ним.       — Я почему-то думала, что будет не так, — признаётся она торопливым шёпотом, обнимая Женю, и её ладони порхают по его спине, приятно обжигая прикосновениями. — Мне казалось, это будет всё такое нервное, страшное, напряжённое… А с тобой как-то легко-легко! Я как будто всё могу себе позволить и не ошибусь, ничего неправильного не сделаю. Это потому, что мы соулмейты, да? Ты тоже так чувствуешь?       — Я чувствую, что меня к тебе безумно тянет, — честно отвечает Женя. Он за это время успевает оттянуть язычок молнии далеко вниз и завести одну ладонь под платье, коснуться Аниной обнажённой спины. Если вдуматься, он и правда ощущает что-то сходное — безосновательную уверенность в том, что Аня ему сейчас всё позволит, всё спустит с рук, и от этого заметно кружится голова, и, наверное… А потом он чувствует под ладонью тонкую полоску лифчика, и понимает, что Аня пускает его так далеко, совсем не сопротивляясь, и от осознания этого все другие мысли теряются, словно их выжигает нестерпимым желанием.       И в это же самое время, проявляя удивительную синхронность, как будто вдруг почувствовав его желание, Аня начинает возиться под ним.       — Мешает, — знакомо бормочет она и ёрзает, пытаясь стряхнуть платье с плеч. Женя охотно помогает ей, стягивает с её рук тёмную ткань — после чего платье становится легко опустить ещё ниже, отодвинуть до самой талии. Это ощущается так, словно с Ани броня падает, словно между ними тают последние преграды. Женя торопливо, жадно зацеловывает её плечи и не прикрытую лифчиком грудь. Он почти забывает, что послужило изначальным толчком для этого вечера, из-за чего Аня вообще решилась на столь откровенную близость. Но грубая корка ожога, которую Женя в какой-то момент ощущает под пальцами, быстро приводит его в чувство. Точно. Они здесь по делу — если можно так выразиться. Конечно, Жене очень приятно, что для них обоих как будто в эти мгновения первую скрипку играют эмоции, захлёстывающие с головой, и затмевают собой всё остальное, — но всё-таки. Ещё осталось кое-что, что нужно исправить.       — Болит? — спрашивает он. И бережно гладит кожу рядом с грубой коркой ожога, сначала осторожно дотрагивается кончиками пальцев, потом повторяет это же прикосновение губами — и Аня отзывается сладким выдохом.       — Нет. Нет, не болит. Я уже почти и забыла о нём, он совсем не мешает, — заверяет она. И удивлённо, блаженно улыбается: — Так странно! Я ещё совсем недавно боялась, что это очень некрасиво, что тебе не понравится, оттолкнёт тебя. А сейчас всё такое другое! Мне даже почему-то кажется, что ты не можешь меня не принять, какой бы я ни была. Это слишком, да? Я наглею? Слишком многого от тебя жду?       — Ничуть, — возражает Женя. Ему приятно понимать, что Аня воспринимает его как кого-то, кому она может полностью довериться, с кем она может быть любой, ничего не стесняясь. Может быть, конечно, он тоже слишком многого ждёт, видит в Аниных словах больше, чем туда на самом деле заложено, — но кровь закипает ещё жарче прежнего, и ответные слова рвутся из горла словно сами собой: — Тебе всё правильно кажется. Ты нравишься мне. Такой, какая ты есть. Как может быть иначе? Я теперь для тебя, а ты, наверное, для меня — между соулмейтами так обычно работает.       Аня тянет его к себе, и её улыбка становится ещё более блаженной и сладкой.       — Что значит «наверное»? Я с тобой на всё готова, — признаётся она нежно-нежно.       Им так и не удаётся раздеться до конца, потому что их обоих захлёстывают эмоции, да это почти и не имеет значения. Анино платье совсем сбивается и уже ничего толком не прикрывает, не мешает ласкать девушку. Женя целует её со всей нежностью, на которую только способен, подхватывает Аню под бёдра, толкаясь глубже внутрь желанного тела. Он чувствует её трепещущий влажный жар, слышит тихие чарующие стоны, с которыми Аня подаётся навстречу, вздрагивая от пронизывающих её толчков, — и всё время чувствует сокрушительное притяжение, не ослабевающее ни на мгновение. Чувствует неуёмное желание быть к ней ещё ближе и слепящую готовность задохнуться от наслаждения в её объятиях.       — Ещё чуть-чуть, милый, пожалуйста, — всхлипывает Аня, крепче впиваясь пальцами ему в спину. Женя старается для неё, пока её стоны не нарастают до восхитительного крещендо, пока её просящее ещё не превращается в надрывное да. Пока они оба не оказываются распростёртыми на сбитом покрывале, приятно вымотанные оргазмом. И — хорошо. Боже, как же с ней хорошо. Прижимая Аню к себе, Женя запоздало думает: наверное, вот поэтому люди ищут соулмейтов, а не из-за одних только ожогов. Это не принуждение, а величайший подарок, во всех аспектах. Ожоги — так, болезненная, но подсказка.       Кстати, о них.       Аня неуютно ёрзает, когда Женя прочерчивает кончиками пальцев осторожную линию вдоль её рёбер и ниже, к животу.       — Что там? Очень всё плохо? — спрашивает она и трогательно жмётся к Жениному плечу, прикрывая глаза.       — По-моему, всё замечательно, — возражает Женя. Он чувствует под пальцами только тёплую нежную кожу и едва заметные линии проступающего на ней узора, а когда бросает беглый взгляд вниз, то и видит подтверждение. — Ну да. Всё чудесно. Никаких больше ожогов. Только очень красивая татуировка. Наша общая.       Аня ластится к нему с довольным выдохом. И повторяет за ним: чудесно, это чудесно.       Потом они всё-таки выпутываются из остатков одежды, потому что в какой-то момент становится неудобно и прохладно, и перебираются под одеяло. Жене нравится понимать, что это состояние, возникшее между ними во время близости — ни тени смущения — всё длится и длится, и никак не заканчивается. И Аня смотрит прямо в глаза, и светло улыбается, и, кажется, чувствует себя спокойной и уверенной. Она просит позволения остаться на ночь — Женя соглашается, не раздумывая.       Ему не хочется грузить её тяжёлыми разговорами в такой замечательный вечер, но одна, самая тревожная мысль всё-таки прорывается наружу.       — Нам надо будет с этим что-то сделать, — говорит он и задерживает ладонь на Аниной талии, чтобы крепче прижать девушку к себе. — С нами. Мы в разных городах, в разных штабах… так нельзя. Я слышал, что связь может истончиться и вообще лопнуть, если соулмейты после того, как нашли друг друга, слишком много времени проводят порознь и не поддерживают её. Это может быть больно — да и в целом, мне не хотелось бы потерять связь с тобой. Давай не будем экспериментировать.       — Давай, — согласно выдыхает Аня. Она лежит у Жени на груди, и охотно прижимается к нему теснее, и даже на мгновение изворачивается, чтобы поцеловать его в плечо. — Только после Олимпиады, ладно? Мне кажется, я сейчас не справлюсь и с Олимпиадой, и с чем-то ещё. Это не к тому, что ты меня грузишь, мне просто искренне кажется, что больше я ничего не осилю. Даже если мне скажут всего-то каждый вечер осиливать по десять страниц лёгкого чтения, я и там быстро взвою и сорвусь. Давай отложим, ладно? Это ведь будет не очень долго? Наша связь столько выдержит?       — Думаю, что выдержит, — кивает Женя. И тут же быстро поправляет сам себя: — Уверен, что выдержит. Готовься спокойно. Я понимаю, Олимпиада сейчас важнее.       — Это только в моменте, — ласково замечает Аня и снова касается губами Жениного плеча. — Глобально, я думаю, мы с тобой всё-таки немножко важнее. Олимпиада пройдёт, а мы останемся навсегда. Навсегда ведь?       Когда они лежат вот так рядом, их татуировки соприкасаются, и Женя не видит, но чувствует, что каждая из них теперь продолжает другую.       В такой момент он не может ответить Ане ничего, кроме конечно, навсегда.