Avec tout mon coeur

История знакомства моего с Владимиром Ленским весьма затяжна и скучна. Как я по приезде в деревню сперва не взлюбил его, такого наивного и простого, словно три копейки, как я, даже не утруждая себя вежливостью закатывал глаза на его искренние мечтанья и как мы, pense-y juste , повздорили из-за женщины… Всë это не столь любопытно. Но вот то, как начали мы узнавать друг друга… Я не припомню времени моей жизни более радостного и буйного. Володя был для меня как драгоценный камень, который потихоньку отчистился от всего лишнего, от налëта первого впечатления, являя мне свою невероятную красоту и сверкающие грани. О, Боже, как он сверкал! Сколько было этих самых граней! Казалось, не было темы, на которую нельзя с ним побеседовать и даже если мы в чëм то не сходились, он не переставал говорить. Он любил это дело, возможно, больше чем следовало, но я не жаловался. Постоянно из его уст вылетали слова восхищения, он был таким честным и вдохновлëнным, что я просто не мог остаться равнодушным. Я быстро понял, что причина моей прежней неприязни глупа, ведь оказывается, я перед Ленским был слепцом, вышедшим из тьмы, которому его свет резал глаза. Но со временем я привык. Со временем я начал его отражать, заразился его жизнью и это было ужасно приятно. Как и я, Володя не был обременëн делами, и мы то и дело встречались на званых ужинах и в поместьях друг друга. А его бы в Петербург, в салоны, к другим поэтам, на публику зачитывать свои творения… Но его не слишком удручала и деревня. Зима для меня весьма удачное время года, солнце садится раньше и длинная ночь даëт мне больше свободы. Этих ночей мне хватило, чтобы наслушаться стихов Ленского, узнать великое множество историй, которые он привëз из Германии, изучить его повадки. Он плохо контролировал лицо и очень часто оно было до забавного растерянным, зачастую на эмоциях забывался, переходя на немецкий и я никогда не перебивал, даже если не понимал его речи. О моей семье, а теперь и обо мне самом ходили дурные слухи. Все сплетни я побеждал своим обаянием — так же талантливо, как Володя писал стихи, я умел только производить впечатление. Не верила мне лишь Татьяна Ларина, девушка весьма суеверная и видимо, проницательная. А Ленскому было всë равно. Он знал меня лучше всех, но странностей не замечал. Или не хотел замечать. Он был добрым и преданым и на все разговоры только отмахивался. Можно было жалеть, что он не женился, правда? Так же предан он был бы своей супруге. Ну или всë же мне. Я оказался прав, если забегать вперёд. По поводу себя, не жены. Dieu ait pitie . Не уверен, что могу обращаться к нему, но я слишком привык слышать это от божьих созданий вокруг. Наших зимних ночей хватило мне, чтобы окончательно, бесповоротно очароваться Владимиром Ленским. То было опасно для нас обоих. Будь мы просто двумя мужчинами, нам пришлось бы стать затворниками в унылой деревне или перебраться в Петербург, где нашим отношениям было бы проще. Но в действительности, я не хотел терять его, не хотел брать на себя груз вины и печали. Я то старался думать о нëм поменьше, то напротив, начинал продумывать все способы дать ему намëк о своих чувствах, хотя бы обозначить симпатию к мужчинам, положив красный платок себе в карман. В любом случае, ничего не доводилось до ума. Но я точно знал, что не могу прекратить наши встречи и вернуться обратно в свой мрак. К сожалению или к счастью, он решил всë за двоих. — Я обречëн, растерян, вы даже представить себе не можете! — восклицал Володя столь возбуждëнно, что мне хотелось попросить его успокоиться, но он мне и слова вставить не позволил. Он тогда пришëл ко мне вечером, без предупреждения и чуть не с порога накинулся с этим признанием, красный от мороза и стыда — Не могу молчать боле, сил нет. Я вас люблю, Евгений! Люблю так, что не сплю ночами, что ищу ваш прекрасный лик в каждом человеке и нахожу невольно в каждом своëм сочинении! И вот мы здесь. Потому что я просто не мог отвергнуть его. Я любил его так же горячо и отчаянно и не был намерен отпускать, сразу же притянув к своей груди, как только он снял шубу. Впрочем, было ещё кое что. Греха страшнее моей природы со мной всë равно никогда не случится и потому я собирался врать. Я лгал бы ему бесконечно долго, возможно, всю его жизнь, постоянно придумывал бы новые причины — почему я не появляюсь на солнце, не ем и прочее. Я ошибся дважды. Первый раз, решив, что мне хватит выдержки. Второй, посчитав Володю глупцом. Я, конечно, очень часто бывал в обществе людей. Я чувствовал запах их кожи сильнее, чем аромат духов, целовал руки, приобнимал за плечи. Но может, я одичал, может, был слишком искушëн моим поэтом. Ленский словно специально был ближе некуда, без предупреждения целовал, лез обниматься… Лез? Слово неудачное. Нет, нет, он не лез, потому что всë, что он делал мне нравилось. Но вместе с этим… Иногда я дышать лишний раз опасался рядом с ним. То и дело я слишком близко оказывался к его шее, запястью или другим местам, где соблазнительно громко пульсирует кровь. Мне было стыдно перед ним в моменты, когда он говорил что то, а я пропускал всë мимо ушей, потому что думал лишь о своëм голоде и уговаривал себя его не утолять. Так вот однажды я на свои уговоры не поддался. Это было ужасно и вина за тот случай грызëт меня по сей день. Я был непозволительно близок к его горлу и… Нет, я не укусил его. Поверьте, будь это так, я бы не писал об этом вовсе или писал бы куда менее разборчиво. Но всë же, я напугал его, прижавшись зубами к коже. Слишком долго. Он отпрянул, отскочил, как ошпаренный. — Упырь… Женечка… Ghul … — его слова вперемешку со всхлипами били больно, трогая меня гораздо больше, чем его сбивчивые, едва слышные молитвы, на которые любой другой точно так же станет надеяться в подобном случае. Они могли быть для меня столь же губительны, как солнце, из-за котрого я не мог последовать за ним. Подумал ли он тогда, что можно просто отдëрнуть шторы? Он мог бы запросто, парой движений уничтожить меня, избавить мир от такой дьявольщины, забрать все свои вещи и уйти, оставить за спиной этот дом, где милого поэта пленило чудовище, а потом навсегда забыть обо мне, излить весь свой ужас в поэзии или молчать до конца жизни, мучаясь кошмарами. Но Ленский остался собой, несмотря ни на что, и он просто ушёл, сбежал, не отнимая рук от лица, а мне не хватало времени чтобы его разубедить. А потом он вернулся. Глупость, достойная моего Володи. Надо понимать, как несчастен я был в его отсутствие, как мучился уверенностью, будто самый близкий, самый любимый мне человек теперь ненавидит меня. Я ругал себя за неосторожность, я понимал, что для своей же безопасности мне стоит покинуть деревню, но медлил с этим как мог. Оставив этот дом и это место, мне пришлось бы оставить здесь и всë, что связывало меня с Ленским. И когда он наконец избавил меня от этих тяжёлых дум, явился ко мне после заката, я к тому времени настолько извëл себя, настолько был ему благодарен, что был готов пасть своему любимому в ноги. — Всë равно люблю… Trotz allem — шептал он, свернувшись на полу вместе со мной калачиком. Мы оба плакали, пусть он пролил слëз гораздо больше. Радость, отчаяние, страх, облегчение… Что только не было их причиной. Мы лежали здесь, как тряпичные куклы, брошенные где попало и я, повинуясь какому то странному инстинкту, хотел притянуть Володю поближе. Только вот я не мог его согреть, увы. А он, не обращая внимания на пол холодный и сквозняк, стелившийся по нему, всë говорил, говорил, а я слушал, теперь честно, внимательно, упиваясь его словами. И да, вот мы здесь. Даже и не знаю, к чему всë это. Возможно, я захочу сжечь эти листы как только закончу. Мне вечно казались странными эти Володины слова про порывы, вдохновения, муз, а теперь я сам такой же, выходит. Это он всему виной. Вот, вот, что я хочу донести. Всë хорошее и достойное похвалы во мне из-за Ленского, не иначе. Я до него был кем то другим, а теперь и не знаю, как жил бы без его стихов, идеалов, да даже взглядов. И если эта рукопись не вспыхнет в жаре камина, знайте, всë из-за него. Он смотрит на меня прямо сейчас, когда я пишу это. Такой красивый, вы даже не представляете. Улыбается, потому что пишу я что либо редко и всем, что выходит из-под моего пера, он ужасно дорожит. У него волосы мокрые от снега, только что с улицы. Замёрз, наверное, надо приказать сделать чаю. Совсем скоро Новый год… *** Дух праздника почти нас не коснулся. Почти. В городе шла череда маскарадов, балов и я был почти рад, что остался в стороне от них. Единственное, что мы забрали себе от светского праздника — шампанское, с ним я и Ленский собирались уединиться на ближайшие две недели, сразу после того как ради приличия обошли соседей первого числа. Деревня была ужасно шумной ещё несколько дней до этого — народ гулял Рождество, которое лично я с уверенностью проигнорировал. Мой Володя — тот ещё поклонник традиций, которые в нëм укрепила Германия, иначе, я не знал как объяснить его рвение к ëлкам. Видите ли, даже классики воспевают рождественскую ель, а значит, и в моëм доме, выбранном центром нашего зимнего обитания, она обязана быть. Не знаю даже и где, но он отыскал расписанных стеклянных ангелов, натаскал свечи и канитель. Я не мешал ему, пусть и помогал не сильно. Мне нравилось видеть его счастливым, хлопочущим над какой то ерундой — в смысле этого слова самом хорошем — как он, и сам подобный чему то святому, ходит по моей мрачной обители, нараспев цитируя Шиллера в оригинале, утверждая его словами, будто мы созданы для высшей цели. Моя немецкая муза… Понятия не имею, что это значит на самом деле, не помню о чëм то стихотворение, хоть убей. Но я, apparemment , увлëкся. Вся суть не в ëлках и не в шампанском, я предоставил вам костяк и если хотите, можете сами додумать более мелкие подробности нашего быта. Это Ленский любитель писать счастье, а я здесь для другого, я нуждаюсь совсем в противоположном. Только поэтому я и пишу всë это, потому что именно нуждаюсь. Для Ленского сочинять — так же как дышать естественно и просто, а я берусь за перо только в случае крайней необходимости, когда случай настолько плотно сидит в голове, что никуда его больше не денешь. Он не имел привычки садиться за своë творчество в каком то конкретном месте. Вернее, по обыкновению он мог засесть где угодно. Его можно было найти и в зале, и в библиотеке, и на диванчике у прихожей. Как скручивал больного приступ кашля, так и на Ленского моего нападало вдохновение. Бывало, он находился в совершенно уж неудобном положении и вдруг начинал метаться в поисках бумаги, при этом без остановки бормоча только что придуманные строчки. Никогда его лицо после этого не становилось недовольным: всегда ему удавалось перенести всë в точности. Или же, он был рад и какой нибудь новой рифме, пришедшей на замену забывшейся. Иногда в таких порывах он захаживал и в мою комнату. Прямо как в тот вечер. Неизвестно, была ли эта комната для него абсолютно такой же как и все в доме или он попросту забывал о еë сути в подобные моменты. Суть была ужасна, но многие могли бы обмануться, поведясь на внешний вид — комнаты очень часто многое говорят о своих хозяевах, не правда ли? Шло девятое число, ясно помню эту цифру. Я без какой либо цели вернулся к себе, точно так же как и без особой цели до этого слонялся по дому. Право, ну какая причина мне нужна, чтобы прийти в мою же комнату? Так вот, я зашëл и увидел его, как он сидит за моим столом и что то пишет, как красивая рука его резко дëргается, пока Ленский выводит рифмы на бумаге. Не стану отрицать, я простоял в дверях, любуясь этим какое то время. Он сидел спиной ко мне, но я прекрасно мог представить сосредоточенное выражение его лица. Я подошёл ближе. Я и не думал о том, слышно ли меня и совершенно не ждал от него реакции. Я ни о чëм практически не думал. Может, о том что не хочу ему мешать, но остаться на пороге было бы странно, а уходить мне совсем не хотелось. Было нечто завидное и завораживающее в том, как он забвенно пишет. Так люди лишëнные таланта тянутся хотя бы глазком взглянуть на просветлëнных творцов. Поэтому глупенькие красавицы хотят выходить замуж за поэтов… Впрочем, нет, мы ещё нередко надеемся увидеть хотя бы отголосок себя в их творчестве. Иногда я этого, признаться, страшусь — поэзия способна в умелых руках выставить одного и того же человека как в хорошем, так и в дурном свете, особенно если это кто то подобный мне. Но как только Ленский читал что то обо мне, я какое то время мечтал появиться в его стихах вновь. Володя вечно демонстрировал мне кого то вместо меня, воспевая ледяные глаза, совершенное лицо, улыбки, не помню с какими именно эпитетами… Ни слова про мою бесовскую сущность или хотя бы цинизм, в котором он иногда меня в шутку упрекает. Je ne sais pas , что же меня в конце концов выдало. Может, пристальность взгляда, а может, он чувствовал меня кожей — настолько отчëтливо, что заметил, несмотря на пелену вдохновения. Несколько бесконечно долгих секунд мы смотрели друг другу в глаза. Казалось, что то должно случиться, какая-то кульминация происходящего, наивысшая точка напряжения — гроза, пожар, распахнувшееся от ветра окно — но он лишь опустил плечи и выдохнул. Робко, бледно улыбнулся, словно извиняясь. Я не спросил про стихи абсолютно ничего. Не потому что мне было не интересно, отнюдь, просто все мои мысли заняли его жесты. Мне хотелось хотя бы приблизительно догадаться, о чëм он думает. Я хотел знать, уже очень долгое время, не боится ли он. Это тяжело, понимаете? Жить с вечным ощущением, что ты можешь оказаться ещё хуже, чем думал раньше. Я опустился в кресло и поманил Володю рукой. Он смутился, гадая, что я от него жду в то время как я гадал, на что он решится. С очаровательной улыбкой Ленский уместился на моих коленях. Удивительно, как можно остаться элегантным и утончëнным в такой неудобной позе, обхватывая коленками мои бëдра, но ему однозначно удалось. Если вы женщина, вы легко можете представить себе Ленского — он идеален, именно так, как это значит идеал для вас. Вы бы хотели, чтобы такой милый юноша ласкал вас. Как бы вы не засматривались на суровых офицеров, хоть раз вы бы хотели оказаться рядом с таким, как мой Володя — милым, утончëнным и нежным. Если вы мужчина, я удивлëн, что вы дошли до этой поры. Но знайте, в любом случае, до Ленского вам далеко. И если вы здесь, чтобы покривить губы на содомию, я с удовольствием опишу, всë, что было дальше просто чтобы вывести вас из себя. Нас к этому времени, возможно занесëт в Германию, в ад, идея которого мне смешна, или ещё дальше. Ленский в моих ледяных руках был Галатеей. Он был жив, дышал, отвечал на каждое моë прикосновение и всë же, был недосягаем. Мы никогда не смогли бы жить спокойно, так, как нам хотелось бы, потому что я был чудовищем, вечно держащим себя на цепи, а он был жертвой, имеющей полное право бояться. И в этом не было ничего противоестественного. Это придумали не мы, это существовало не только в наших головах и то, как мы жили — лучшее, на что можно было расчитывать. И всë же, я отчаянно боготворил его. Я целовал его с восторгом и ничего не мог с собой поделать. Я истязал его губы поцелуями, про себя надеясь, что они выдержат, что не пойдëт желанная кровь, но при этом не сбавляя прыти. Он ëрзал, гладил мои плечи и я слышал, как бьëтся его сердце. Если когда нибудь вам по настоянию врачей кололи морфий, вы хоть чуть чуть меня поймëте. Поймëте, почему я стал целовать его шею. Он не отскочил сразу, как в тот раз, о котором вы уже должны знать. В конце концов, теперь мои действия были хоть немного логичны. Но мы оба понимали, что нам следует прекратить. Он понимал это чуть яснее. — Женя… — вымолвил Володя еле слышно. Мои ладони тогда успели забраться к нему под рубашку. Наверное, это вообще жутко неприятно, они всегда холодные… Мои губы блуждали по шее Ленского. Я даже не могу назвать свои действия страстными, во мне не было той безумной, хищной торопливости, присущей тем, кто изнывает от желания. Я просто целовал, гладил его, про себя поражался, как нежна и мягка кожа. — Евгений. Нельзя сказать, что я его не слышал. Нельзя утверждать, что я игнорировал его зов. Просто он казался мне далëким, бессмысленным окликом, который можно упустить в угоду чему то более приятному. Я не замечал его паники, не чувствовал, как он пытается от меня отсторониться. — Онегин! — закричал он вдруг, как безумный. Так кричат барышни на балах и вечерах, когда случай становится уже совершенно неразрешимым и либо они опозорят себя криком, либо какой нибудь ковалер залезет им под юбки. Ленский вскочил на ноги, как только я его отпустил. Он лишь потом мне скажет, что ничего плохого я не совершил. В тот момент мне казалось, что я над ним очень грубо поиздевался. Он признается мне позже, что и сам не до конца понимает, что с ним произошло, что словно какой то животный инстинкт резко ожил в нëм и вынудил отпрянуть. Это было видно тогда — что он не осознаëт ничего. Что он как заяц мечется, что то бормоча себе под нос — мне кажется, это были извинения, к моему ещё большему стыду — трясущимися руками собирает свои бумаги со стола, чудом не роняя свечу, не устраивая пожар, и в конечном итоге, сбегает от меня. Зайцы бегут от хищников или охотников, ни те ни другие в их глазах не могут быть хоть чем то хороши. И я сидел с этим клеймом хищника или охотника, в пустой тëмной комнате, где в воздухе витал запах его кожи и липы, когда мои руки ещё не успели остыть после прикосновений к нему. *** В тот раз он пришëл ко мне посреди ночи. Я в это время не спал, то ли пытаясь отвлечься от душевных мук, то ли попросту насытившись сном дневным. Я ходил из угла в угол, брал в руки книгу, то одну, то другую, нырял в ящики и тумбы, переставляя всë иным образом, подальше убирая хлам, пустые флаконы и старые письма. Иногда мне казалось, что я слышу его дыхание в другой комнате и оттого я начинал метаться пуще прежнего. Он никогда не ночевал со мной в одной постели. Сколько бы часов беспечной юности и влюблëнности, стихов и разговоров мы не разделяли, он каждый раз покидал меня ночью. Конечно, возможно он чутко спит… Я имею ввиду, что зная о моëм образе жизни, Ленский верно думает, что я бессонно буду копошиться как крыса над его ухом до самого рассвета, пока ему, уставшему, желающему наконец отдохнуть, не хватит наглости попросить меня перестать. А я бы перестал и не наглость это вовсе, да только как объяснишь это ему? Да я бы не спал весь день до этого, если бы только знал, что он согласится лечь со мной и уснул бы вместе с ним, как миленький! Есть всë же что то особенно интимное в том, чтобы делить сон с человеком, я думаю. Это не похоже на copulation и это отнюдь не то же самое, что просто лежать рядом, пусть соприкасаясь плечами или даже обнимая друг друга. И уж если такой бред лезет в голову мне, то тем более думать так должен Ленский. И вот, я размышлял обо всëм этом, когда он робко постучался в мою дверь. Я даже не поверил сначала, вдруг показалось, вдруг с улицы шумно, там ведь ветер воет, летает снежная мука, клубится перед окнами. Я чувствовал себя так же, словно внутри меня ураган всë переворачивает и только от простого, тихого стука такая буря. — Евгений… О, ему не нужно было ничего более говорить. Ему и этого говорить не стоило, лишь усиливая бурю, заставляя меня содрогнуться, испугаться собственного трепета. Так нежно, так осторожно и моляще, с такой грустью он произнëс моë имя. И я тут же метнулся открыть ему. Возможно я напугал его. Я точно сделал это своей резкостью, а он был напуган и без того, до меня — я видел это по его лицу в темноте, по блеску глаз. Не жизнерадостному блеску, как обычно, а мокрому. — Чего же ты не спишь в столь поздний час? — спросил я без укора и не удержавшись, коснулся его, большим пальцем снова и снова ведя тропинку от уголка глаза и вниз по щеке. А он наконец выдохнул, прижавшись к моей ладони. Каждый раз он словно забывал о нашей любви, о том, что я не причиню ему вреда и тогда мне приходилось ему напоминать. — Мне сон дурной приснился… — еле слышно шепчет мой Ленский и мне даже представить трудно, какие ужасные картины нарисовало его безусловно богатое воображение. Невозможно другим понять, насколько же мне это приятно, то что он не идëт к кому либо другому, с просьбой спасти от меня, а вместо этого приходит ко мне, желая защититься. А именно беззащитным он и был прямо сейчас и я хотел, безумно хотел его защитить. — Не стой в дверях, mon cher , проходи. Я надеялся, наши с ним мысли и желания действительно, а не только в моей голове, совпадают. О да, можно счесть меня подонком, раз уж я хоть немного рад его несчастью, потому что мечтаю оказаться рядом, утешить его в объятиях, слушать тоскливое «Евгений…». Я обожал ныне слово это, моë имя, так же как обожал Володю, потому что он первый, кому удалось произносить его… так. Впрочем, многие вещи он делал так, как казалось не может более никто другой. — Это был такой скверный сон — слабо жаловался мне Ленский, уже сидя на моей постели. Я лишь молча кивнул, усаживаясь рядом. В какой то момент я расслабился, лëг, по глупости решив, что и он ляжет, но мой ненаглядный продолжил нависать надо мной, как ангел в своей белоснежной домашней рубашке — И… Ты был там, Жень. О, вот тогда я понял. Ну, вернее, мне так казалось, что я понял. Потому что могло ли существовать что то более правдоподобное? Мой нежный хрупкий Ленский и я, зверь, вурдалак, чудовище, пожирающее его в кошмарах. Я тут же вообразил, как он несчастен, как живëт в постоянном страхе, вынужденный вздрагивать и оглядываться, подолгу лежать в кровати, представляя, как я приду и перегрызу его горло. Я тут же подумал, что он должно быть ненавидит меня, ведь это я предложил ему такую жизнь, привëл его в этот дом, запер этого милого юношу наедине с собой. — Я, верно, делал там нечто ужасное — подметил я, как бы между делом. Мне хотелось, наверное, чтобы он начал возражать и Володя, конечно же замотал головой. — Жень, всë не так… Столько нежности в его словах, когда он так старается оправдать предо мной меня же самого. Он глядит с такой надеждой, будто я лишь чуть чуть глуп в этом его собственном мировоззрении и должен всë понять, одуматься. — Ох, перестань, mon cher. Я вечно с твоих слов лучше, чем есть. Ты можешь не лгать мне в этом. Что то такое вот я сказал, глупое, честное слово, глупое. — Да почему же ты не можешь меня послушать? — он устало вздохнул и я тут же притих. Мне стыдно стало. Тишина напрягает меня, особенно такая, вдумчивая, и когда я уже мысленно кричу, любимый мой сжаливается. Он вытягивает руку, гладит меня по волосам. — Hör auf, beruhige dich . Ты хороший там был, очень очень. Ты и в жизни хороший… Даже не знаешь ведь, so gut , Женечка, schatz … Я дëргаюсь, ведь он начинает плакать. Всë начинается с губ, с их болезненного изгиба, потом он судорожно выдыхает и вот уже вновь влага застилает глаза. Почему же он так жесток к нам обоим? Почему же он не дал мне утешить себя, а вместо этого бережно оттянул мою голову обратно, с усилием улыбаясь при этом? — Ты меня вечно целуешь, за руки держишь, слова шепчешь, такие нежные, что дух захватывает. Ты смотришь на меня, так искренне, прямо в душу. Как сейчас вот — тихая усмешка вырывается из его груди, а в моей сердце сжимается, почти болит — Только ласково, словно я такой прелестный, что тебе и не верится. А я молчу почему то, понимаешь? Ты вот говоришь, что любишь меня, твердишь как молитву, а я… Schweigen . Не потому что не хочу сказать, не могу почему то, голоса нет совсем, язык не слушается! И ты, meine Liebe , такой печальный от этого… Меняешься весь от отчаяния. А я не хотел, не хотел тебя обидеть, никогда в жизни не хотел, Жень. Я не выдерживаю, потому что это невозможно, просто лежать и смотреть на него сейчас. Его пальцы всë ещё в моих волосах и они остаются там, когда я вскакиваю, заключаю его в объятия. Он не вздрагивает, прижимается ко мне в ответ, а значит не боится. Страшно теперь мне: я боюсь его слëз, боюсь что они сильнее меня. — Жень… — моë имя он выдыхает со всхлипом и мне уже не так сильно хочется его слышать — Du weißt doch? Конечно же я знал. Я не мог не знать и не имел права сомневаться. Его любовь была абсолютной, иначе я не мог объяснить себе еë существование, вся нежность, которой было наполнено его молодое сердце предназначалась мне. И как я мог не верить этому? Кем я был бы, если бы поставил под сомнение искренность его чувств, если бы ему пришлось всерьёз оправдываться передо мной сейчас, доказывать мне что то? — Тише, свет мой. Je n'ai jamais douté de toi . Ты самое искреннее и непорочное существо из ныне живущих. Не плачь, ça ne vaut pas le coup . Я был не очень хорош в словах утешения, по правде. Мне было легко сказать парочку дежурных фраз для любого, безразличного мне человека, но Ленский был достоен большего. Я гладил его спину, пока он сбивчиво бормотал по немецки и теперь я опасался обидеть его, ответить молчанием на его искренность, как он выразился, schweigen. — Ich liebe dich sehr, egal wie du denkst — сказал мой Володя, уже успокоившись. Это было весьма справедливое замечание, думал я много всего. — Я знаю — мой ответ был нарочито насмешлив и он улыбнулся мне, вытирая глаза — Я тебя тоже люблю, mon merveilleux poète. Avec tout mon coeur. Мы так нелепо сидели на этой кровати, согнувшись в три погибели, а я в восхищении целовал его руки, пока Ленский тихо смеялся, краснея. — Останешься? — я кивнул на подушки и волей неволей засомневался. Вдруг сейчас он резко переменится, припомнит мою природу и вновь расстанется со мною до утра? Или он может принять моë предложение за неприличный намëк и оставить меня не просто так, а думая о моëм эгоизме и извращëнности. Но Володя остаëтся прежним и смотрит на меня своими чистыми, добрыми глазами. Как с портрета, ей Богу. — Пожалуй — соглашается он и наверное даже не представляет, какую большую власть имеет надо мной, как легко, одним словом усмиряется внутри меня холодный колючий ветер.