Глава 4

— Я не понимаю, — Вера Павловна взяла паузу, чтобы театрально вздохнуть, и её очки в чёрной пластиковой оправе съехали на кончик носа. Она поправила их дрожащими от возмущения пальцами. — Я просто не понимаю! Одиннадцатый класс! Выпускники! Вы стоите на пороге взрослой жизни, а ведёте себя как... как.. Она запнулась, подыскивая достаточно обидное сравнение. — Как дети в песочнице, — подсказал Тэд с абсолютно невинным выражением лица. — Вот именно! — Вера Павловна, я просто предположил. — Молчать! Тэд пожал плечами и откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу. Кроссовки у него были дорогие, Эн это заметил даже сквозь пульсирующую боль в переносице — белые «New Balance», которые в этой школе никто больше не носил, потому что стоили они как зарплата чьих-то мамы с папой. — Я вызываю родителей, — Вера Павловна взяла трубку стационарного телефона — единственного в школе, который ещё работал, потому что проводной связь надёжнее, говорил завхоз, и в этом была своя странная правда. — Весников, кто подъедет? Эн замер. Он знал, что сейчас скажет. Конечно, в его личном деле было записано: «отец — Весников Сергей Андреевич», но контактный номер стоял мамин. И всё равно каждый раз, когда звучал этот вопрос, внутри что-то сжималось. Маленькое, болезненное, восьмилетнее. — Мама, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Наталья Александровна. Вера Павловна быстро позвонила, разговор, казалось, длился секунд 15: "Приедете?" "Приеду." — Хорошо. А у вас, Барсов, — она перевела взгляд на Тэда, и в этом взгляде читалась усталость такая глубокая, будто она работала с ним целую вечность, и за эту вечность он успел её достать, — отец? Андрей Владимирович? — Он самый, — Тэд даже не шевельнулся. — Звоните. — Это не обсуждается. — Я не обсуждаю. Я утверждаю. Вера Павловна набрала номер. Гудки пошли длинные, привычные. — Здравствуйте, — сказала она в трубку после третьего гудка. — Это гимназия №... — Секретариат Барсова Андрея Владимировича, слушаю вас, — ответил женский голос — отточенный, вежливый до зубовного скрежета, как у робота, которого запрограммировали быть полезным, но забыли включить эмпатию. — Мне нужен Андрей Владимирович, по поводу его сына. Пауза. Короткая. — Андрей Владимирович в настоящий момент находится на совещании. Могу я принять информацию? Вера Павловна сжала трубку так, что побелели костяшки. — Его сын подрался. В школе. — Понимаю. Барсов Тэд Андреевич — несёт ответственность за свои действия самостоятельно по раннее установленным договорённостям с Андреем Владимировичем. Инцидент будет зафиксирован? Директриса опешила. Она открыла рот, закрыла, снова открыла. — То есть... вас не волнует? — Андрея Владимировича волнуют дела города. Хорошего дня. Трубка на том конце издала короткий гудок отбоя. В кабинете наступила тишина. Было слышно только противное тиканье часов на стене. Тэд сидел всё так же — развалившись, ленивый, почти скучающий. Только его челюсть чуть напряглась. Совсем чуть-чуть. Если бы кто-то смотрел достаточно внимательно — а никто не смотрел, потому что Вера Павловна пыталась переварить услышанное, а Эн прижимал к носу новую салфетку, — то заметил бы эту секундную потерю маски. Никто не заметил. — Ну вот, — сказал Тэд беспечно, растягивая слова, как жвачку. — А вы переживали. — Барсов, вы... — директриса не нашлась, что сказать. Ей было шестьдесят два, и она думала, что в этом возрасте её уже ничем не удивить. Оказалось — ещё как. Дверь открылась без стука. Мама Эна влетела в кабинет, запыхавшаяся, со съеханым в сторону галстуком. У неё были длинные серебристые волосы, как у сына, только длиннее, почти до поясницы. Сейчас они были немного спутанные из-за того, как быстро она сюда бежала. На ней был тёмно-синий костюм двойка: пиджак и штаны. Под пиджаком белая рубашка. А поверх рубашки был галстук. Она тут же оглянулась, нашла сына глазами — такими же жёлтыми, как у Эна, только с более темной радужкой — и подошла к нему, наклонилась и положила руки ему на щёки, осматривая его травмы. Наталья повернула его лицо влево, потом вправо, провела рукой по подсохшей крови у его губ. Вообще у Эна не так уж и сильно было побито лицо. Только небольшой красный след на скуле от кулака Тэда. Ну и кровь из носа, которая оставила от ноздрей до губ алую полоску. — Вообще довести меня хочешь? — тихо прошипела она, но слышали все в этом небольшом помещении. — Ма-а-м. — Не мамкай мне тут. У тебя лицо разбито! — Ага. Я старался, — лениво протянул Тэд, наклонив голову на бок. — Барсов, не хами! — угрожающе рыкнула директриса. — Барсов, значит, — Наталья Александровна посмотрела на Тэда, прищурившись, явно недовольная и его хамством, и тем что он сделал. — Ага, — Тэд выдержал её взгляд и в итоге она снова повернулась к Эну. — Пошли домой, — мама Эна взяла сына за руку и потянула за собой. Эн не сопротивлялся, пошёл за ней, но уже в дверном проёме оглянулся на Тэда. Тэд тоже на него смотрел. С тем же холодом, но теперь в его глазах было что-то другое. Может, зависть? Возможно. К Тэду так ни разу не приходили в школу. А тут к Эну примчалась за 10 минут. Обидно? Немного. Дверь за Весниковыми хлопнула чуть сильнее, чем нужно. В кабинете остались только Тэд и Вера Павловна. А за дверью медленно затихал стук каблуков. — Ты же понимаешь, что это не нормально?— со вздохом сказала директриса, уже без той злости и резкости, что была пять минут назад. — Он занят, — безэмоционально ответил Барсов. — Он вечно занят. — Тоже верно. — Барсов, — угрожающе произнесла директриса. Женщина поднялась, протопала к шкафу и открыла верхнюю дверцу. Там стояла кофемашина, рядом с ней одноразовые стаканчики с волнистым узором. Чуть дальше лежали сахар в кубиках и деревянные палочки. — Кофе будешь? — устало произнесла она, запуская машинку. По комнате разнесся тихий гул кофемашины, потом она выплюнула грязную воду в поставленный под неё стакан. Тэд удивлённо приподнял бровь на это предложение, но через пару секунд кивнул. — Просто чёрный. Без сахара. — Угу, — хмыкнула Вера Павловна. Через минут семь она вручила ему в руки стакан с кофе. — Вы добрая сегодня, — Тэд сделал глоток, знакомая горечь обожгла горло, тепло пошло по всему телу. — Подозрительно добрая. — Я всегда добрая. — немного обиженно ответила женщина, усаживаясь в кресло со своим напитком. — Вы всегда злая. — Барсов. Тэд закатил глаза на этот предупреждающий тон. Наступила тишина. На подоконник за окном приземлился воробей. Посмотрел на них. Наклонил голову набок и полетел дальше по своим птичьим делам. — Ладно, иди, — спустя пять минут сказала Вера Павловна. — Серьёзно? — Тэд удивлённо приподнял бровь. Обычно его держали тут гораздо дольше, высказывая все что о нем думают и про то, как надо вести себя в школе. — Ты хочешь, что я тут тебя ещё час держала? — Понял. Ухожу. Тэд допил кофе одним глотком и выкинул стакан в мусорку у входа. Он оглянулся на директрису. А её глазах было.. Сожаление? Сложно было понять. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. — Слава Богу. — выдохнул парень, и пошёл обратно к кабинету, в котором оставил рюкзак.

***

Квартира встретила их тишиной. Не той пустой, враждебной тишиной, которая бывает в домах, где никто не живёт, а той, что похожа на затаившее дыхание. Напряжение, казалось, можно было разрезать ножом. Эн переступил порог, скинул кроссовки у двери и сразу прошёл на кухню — туда, где было окно во двор, где пахло корицей от вчерашних булочек, купленных в пекарне за углом, и куда мама точно его позвала, если бы он не пришёл сам. Он сел на табурет, положил локти на стол, и только тогда позволил себе закрыть глаза. Нос всё ещё ныл, но кровь больше не шла. Осталась только стягивающая корка, которая трескалась при каждом движении губ. За спиной щёлкнул замок входной двери — мама зашла следом. Он слышал, как она повесила пальто в прихожей, как переставила сумку с одного плеча на другое, как сделала тот самый выдох — долгий, почти стонущий, который всегда предшествовал серьёзному разговору. Наталья Александровна вошла на кухню, положила ключи на подоконник и встала напротив сына по другую сторону стола, скрестив руки на груди. В свете вечерних окон её жёлтые глаза казались темнее, чем обычно — выцветшими до янтарного оттенка, похожего на мёд, который слишком долго простоял в тёмном шкафу. — Ну, — сказала она коротко. Не вопрос. Не утверждение. Просто звук, который означал: «Начинай. Я слушаю. Я никуда не уйду, пока ты не скажешь». — Мам... — Не начинай с «мам», Эн, — его имя прозвучало с её губ более угрожающе, чем от кого либо другого. Эн внутренне поморщился — вот это был настоящий маркер. Не тогда, когда она бежала по коридору и прижимала к нему салфетки. А сейчас. Сейчас она была не мамой, которая беспокоится, а мамой, которая злится. И это было хуже. — Сергей Весников когда-нибудь поднимал на тебя руку? — спросила она, и имя отца прозвучало как удар хлыста. — Нет, — ответил Эн тихо. — Ты знаешь, что нет. — Знаю. Поэтому я хочу понять: с какого перепугу ты лезешь в драку? Ты, который в детстве даже пауков не давил, а выносил их на улицу с лопаткой? — Пауки - это другое. — Что другое? Что?! — она не повысила голос, но в нём появилось то самое напряжение, от которого стекло в окнах начинает вибрировать. — Ты не просто «попал под горячую руку». Ты участвовал. Ты давал сдачу. Эн молчал. Он смотрел на столешницу — на царапины от ножа, когда он резал что-то без доски, на пятна от фломастеров, въевшиеся в дерево ещё тогда, когда он рисовал здесь свои первые космические корабли. — У тебя мог быть перелом носа, — продолжала мама, и в голосе её прорезалась та самая дрожь, которую она старалась спрятать за строгостью. — У тебя могло быть сотрясение. Ты вообще видел, как этот мальчик бьёт? У него рука, как лопата! — Видел, — буркнул Эн. — Теперь знаю. — Не умничай. Она села напротив. Опустилась на табурет так резко, будто силы оставили её посреди фразы. И тогда Эн увидел то, что она прятала всё это время — от школы, от Веры Павловны, от него самого. Она не просто злилась. Она боялась. Её руки дрожали. Такие же длинные пальцы, как у него, тонкие, украшенные недорогими колечками — подарок от подруги с ювелирной фабрики, брак, который даже не жалко потерять. И каждая фаланга мелко вибрировала, будто у неё внутри работал маленький моторчик, который никак не мог заглохнуть. — Я приехала, но.. — сказала она тише. — ..а если бы я была в командировке? Если бы я была в другом городе? Если бы мне позвонили и сказали: «Ваш сын в больнице»? Что бы я делала, Эн? Что? Как бы я добиралась до тебя? — Но ты была здесь. — В этот раз. А в следующий? Вот оно. То, о чём они никогда не говорили вслух, но что висело между ними каждый раз, когда она собирала чемодан, когда ключи от квартиры оставались в его руках, когда она звонила в десять вечера из гостиничного номера и слышала в ответ сонное «Всё нормально, мам, ложись спать». Эн поднял голову. Посмотрел на неё впервые с того момента, как они переступили порог. Увидел в её лице страх, злость. Руки скрещены на груди. Волосы чуть спутанные — она ещё не успела их расчесать после прихода. — Я не лез, — сказал Эн, и его голос сел где-то на середине. — Он начал первый. Я просто ответил. — Это не оправдание. — Я и не оправдываюсь. Она замолчала. Смотрела на него долго, изучающе — так смотрят на карту, когда не знают, куда двигаться дальше. — Из-за чего дрались? Эн снова замолчал. "Он меня выбесил", хотел сказать он. Но при таком ответе мама бы точно его убила. — Лез ко мне. Наталья Александровна выдохнула. Этот выдох был длиннее предыдущих и звучал как капитуляция. — Боже, Эн, — сказала она, и в голосе прорезалась усталость, такая глубокая, что он почти физически ощутил её вес на своих плечах. — Ты мог просто поговорить. — Не получилось. — И ты решил, что умеешь бить лучше, чем говорить? Эн не нашёлся с ответом. Мама встала, подошла к холодильнику, достала оттуда лёд и завернула его в полотенце. Вернулась к нему, села рядом, и её рука легла на его затылок — мягко, но твердо, заставляя наклонить голову. — Приложи, — мягко сказала она, прикладывая лёд к его красному виску, на которой, наверное, будет синяк. Было больно. Эн вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Больно было не только от прикосновения к новому синяку. А от того, что он снова чувствовал себя ребёнком, который нуждается в том, чтобы его лечили. Семнадцать лет, а она всё так же поправляет его волосы и вытирает кровь, будто ничего не изменилось. Будто он всё ещё ребёнок. — Я переживаю, — сказала она тихо, почти в его макушку. — Ты знаешь, что я переживаю. — Знаю. — Я не хочу, чтобы ты стал таким, как... Она не договорила. Эн знал, кого она имела в виду. Отца. Сергея, который ушёл, когда Эну было восемь, и оставил после себя только алименты и странное чувство, что мужчины в этой семье — это те, кто уходит. — Не стану, — сказал Эн. — Обещаешь? Он поднял голову. Жёлтые глаза — мамины глаза — смотрели на него в упор, требуя правды, потому что ложь они всё равно увидят. — Обещаю, что буду думать перед тем, как ударить, — сказал он. — Лучше не могу. Мама молчала несколько секунд. Потом уголки её губ дрогнули — не улыбка, но что-то близкое к ней. Усталое, вымученное, но настоящее. — Это уже что-то, — сказала она. — С меня ужин. Я ужасно голодная. — Я умею готовить, — напомнил Эн. — Умеешь. Но сегодня готовлю я, потому что если ты сейчас встанешь из-за стола, у тебя закружится голова. У тебя сотрясение. — Мам, откуда ты знаешь? — Я же мать. Я всё знаю. Она встала, включила плиту, достала сковороду. В комнате запахло маслом и чесноком — тем самым домашним, который невозможно имитировать ни в одном ресторане. Эн сидел, смотрел на её спину — узкую, прямую, с выступающими лопатками — и думал о том, какая же у него замечательная мама. — Картошку будешь? — спросила она, не оборачиваясь. — Буду, — ответил Эн. За окном темнело. Где-то на соседней улице кто-то включил гитару и неуверенно брал аккорды. Кухня наполнялась теплом и обыденностью, такой хрупкой, что её можно было разбить одним неосторожным словом.

***

Дверь за Тэдом закрылась с хлопком. Дом. Наконец-то. Почти пустой. Но всё же дом. Он повернул ключ в замке два раза и оставил прямо там. Скинул кроссовки, не развязывая шнурков. Поставил в углу рядом друг с другом. Ровно. Потому что беспорядок начинается с мелочей. Свет не включил — он знал это квартиру как свои пять пальцев — и повернул налево, на кухню. Из окна падало вечернее солнце, освещая стены золотом. Кухня была не большой, широкий подоконник, ровные стены с кремовыми обоями, натяжной потолок чуть темнее, прозрачный квадратный стол с двумя стульями — хотя он не приводил гостей —, потом матовые ровные полки, белый холодильник, плита, раковина. Вытяжки не было. Тэд не видел в этом смысла. Он не курил, так что считал вытяжку просто бесполезной тратой денег. Он подошёл к холодильнику, открыл, думая, что приготовить на ужин. Продуктов, конечно, было немного. Четыре яйца, два помидора, огурец, половина сыра, всякие соусы на боковой двери. Да и всё. Потом послышался мягкий удар о пол и тихое "цок-цок-цок". Коготки о пол. И через пару секунд у его лодыжек образовался черный пушистый комочек. Лиса. По кличке. А по сути — кошка. Маленькая и наглая. — И тебе привет, — поприветствовал спутницу Тэд, закрыл холодильник и открыл верхний шкаф. — Как день прошёл? Вместо ответа Лиса потёрлась головой о его левую лодыжку, о правую. Шерсть у неё была тёплая, видимо, спала на батарее. Глаза у неё были как два изумруда — яркие, но не менее наглые. Потом обошла его вокруг, потираясь всем телом о ноги сожителя. Именно сожителя — потому что, по ощущениям, хозяйка тут была она. — Поня-я-ятно, — он достал из шкафчика небулайзер в бело-голубой этикеткой и с прозрачной маской, — У меня вот, день весёлый. Тэд поставил ингалятор на стол, обернулся к кошке. Та элегантно, бесшумно, как хозяйка, прыгнула на подоконник, где стояла её миска и фонтанчик с водой, которую Тэд, проклиная всё вокруг, купил через месяц её существования в этом доме. Села. Обвила лапки хвостом. Посмотрела на него взглядом "корми меня, кожаный". — Наглая морда, — беззлобно сказал парень и открыл холодильник. Достал пакетик куриного паштета, открыл, выдавил ей половинку, как всегда делал. Лиса сперва обнюхала миски. Ритуал "не отравил ли ты мою еду, смертный". Потом, убедившись, что он не заложил туда бомбу, начала трапезу. Тэд в это время вернулся, забрал небулайзер. Прижал маску к лицу. Включил. Лекарство паром выходило в маску и через вдох попадало в лёгкие. В горле немного запершило — знакомо, но всё ещё непривычно, даже спустя столько лет таких процедур. На языке оставался неприятный горьковатый вкус, которые не вымывался даже чаем. Тэд дышал спокойно, размеренно. Вдох-выдох-вдох. И так по кругу. Пушистая хозяйка обернулась на него с выражением "что это ты там делаешь, ещё и без меня?". Но паштет привлекал её сильнее, чем дела человека. Она снова обернулась, с аппетитом поедая остатки ужина. Тэд смотрел на хозяйку подоконника. Как её черная, как смола, шерсть сияла в вечернем солнце. Как она изящно наклонилась пока кушала — по королевски, что не сочеталось с тем, что он нашёл её котёнком на улице под лавочкой. И считал секунды до того, как закончит свои вечерние процедуры. Лиса села на подоконник, лицом к Тэду, и стала вылизываться. Сытая. Довольная. Сперва одну лапу, потом другую. После умывашек она зевнула — широко, показав розовую пасть и язычок — спрыгнула и пошла в сторону спальни, что находилась прямо напротив входа в квартиру. Он проводил её взглядом, дождался пока уйдёт. Выключил небулайзер. Вдохнул остатки лекарства и положил устройство на верхнюю полку. Дышать стало легче. Хотя бы часа на 4. От лекарства всё ещё немного першило в горле. Тэд выпил пол кружки воды, поставил на столешницу и пошёл к пушистой хозяйке. Спальня его была довольно просторная: светло серые стены, двуспальная кровать с тёмно синими постельным бельём, небольшой белый письменный стол с погрызанным углом — Лиса постаралась — на столе стоял ноутбук с логотипом яблока в центре. Рядом напольная полка с тетрадями, учебниками и книгами. Последнее, кажется, стояло для вида. Чтобы хоть как-то заполнить пустующую квартиру. Слева от входа был шкаф, наполненный школьными рубашками, брюками и другой, уже повседневной, одеждой. Прямо напротив входа, недалеко от стола, были окно и открытый балкон, на котором часто гуляла кошка. Под окном была батарея, на которой любила спать Лиса. Шторы были плотными тёмными синими, погружая комнату в полутьму. Только тонкая полоска света пробивалась сквозь щель. Лиса сидела прямо на его подушке. Поджала лапки под себя, принимая позу батона, и смотрела на него чуть прикрытыми глазами. — Не нашлось другого место, да? — Тэд прикрыл дверь в комнату, но оставил открытой. Хозяйку нельзя было запирать в одной комнате. Она ведь свободная и вольная кошка. — Мрр, — довольно мурлыкнула Лиса. Тэд усмехнулся, скинул с себя одежду, надел шорты и лег к кошке. Та недовольно зыркнула на него, мол "чего нарушаешь моё личное пространство?", но сильно не возмущалась. Сегодня она в добром настроении. Кровать прогнулась под его весом, пружины жалобно скрипнули. — Матрас надо было купить, — Тэд лёг на спину, раскинув руки в стороны, повернул голову к Лисе, — Ты мне не напомнила. Хозяйкой ещё называется. Он погладил её по голове. Пальцы утонули в черной шерсти. Лиса не чувствовала вину — ей было всё равно. Но гладить себя она разрешала. Потянулась к его прикосновениям, подставляя подбородок. Громкое, раскатистое мурлыканье раздалось по комнате, словно завёлся мятелький моторчик. — А я подрался сегодня, — начал он, продолжая чесать кошку за ухом и подбородком, — Вмазал так, что у Эна кровь пошла. Лиса моргнула. — Да ладно тебе. Могло быть и хуже. Кошка, видимо, устала сидеть в одном положении. Встала и села прямо по центру его груди. Словно чувствовала, где болит, и помогала своим теплом. Свернулась тем же батончикм и продолжала мурлыкать. А он всё продолжал гладить пушистую кошечку. — А вот к нему, прикинь, пришла мама. За десять минут. А мой отец даже не соизволил ответить. Вышло немного обидчиво. Конечно. К Тэду ни разу так не приходили. Всегда было лишь "Андрей Владимирович доверяет самостоятельность своему сыну". И в начальной школе отец лишь иногда приезжал забирал его домой, если был не занят. В старшей школе перестал это делать. Всегда был только противный голос секретарши. Лизочки, кажется. Или Анфисочки. — Мррр, — раздалось более довольное урчание, когда Тэд погладил её по всей спине. — Спи, лохматая, — в последний раз сказал Тэд и прикрыл глаза. Кошка теплым комочком продолжала лежать на его груди. Мурчание отдавалась по всему её телу и вытесняло тишину. Дом. Это был действительно дом. Не в поместье отца, где Тэду постоянно приходилось быстро двигаться, стараясь не попасться на глаза отцу. Где он получал синяки на лице за непослушание. А здесь. В квартире, где он жил с тринадцати лет и которая осталась по наследству от мамы. Царство ей небесное.