Точки зрения.

Любо послушать речи фюрера: его эта уверенность в голосе, так и норовит слушателя молча вникать в каждое его слово, будто только оно — есть истина; эти громкие возгласы, не жалея горла, что порицают своей напористостью слово против; эта жестикуляция, активная мимика — все подкрепляет интерес к разговору с ним. За ним хочется идти, не сомневаясь в его правоте. Рейх отдает всего себя на переговорах, применяя весь свой артистизм и харизму. Ему словно от рождения природой дана способность заведомо выигрышно показывать себя и заявлять о своем мнении. И сидя здесь, рядом с этим человеком, ненароком задумываешься лишь о том, что прямо сейчас тебе по загривку со всего маху прилетит его ладонью. Фашист будто позабыл, что рядом с ним сидит Италия, который уже битый час лениво уклоняется от взмахов напряжённых рук. Дуче давно потерял смысл слов канцлера, не следя за логической цепью его дебатов с Францией и еще несколькими странами. Они вроде делят сельские территории, что, вообще-то, изначально принадлежат Германии, но были изъяты по итогам их конфликта — полномасштабной войны. Так или иначе, для Итальянца это не имеет смысла, он в этой перепалке не учавствовал с самого начала. Все это становится невыносимо скучным, и сквозь крики Рейха, диктатор сонливо перебирает темными глазами цифры на циферблате наручных часов. Потирая ухо, что уже начинает побаливать от громогласного голоса товарища слева, в голову закралась поражающая своей абсурдностью идея… Идея эта до смешного глупая, подростково-вульгарная даже, но что-то в этом есть. Дуче с кроткой улыбкой, опер запястье о подборок и отвел взгляд куда-то вдаль, за окно, попутно обдумывая, а стоит ли игра свеч. Ответ не заставил долго себя ждать. *** — «Там исконно немецкий народ, там в обиходе немецкие товары, жители говорят на немецком и на этом же, чистом немецком они требуют единения их населённых пунктов с остальной Германией! Как вы все не поймете, это не гуманно!» — стучал в такт перечисления Рейх, все больше напирая грудью на столешницу. Его речь, словно выстрелы из ружья — системно затихает, а после грохочет громче стихий природных. — «Вам ли, фюрер, говорить о гуманности?» — с не меньшим натиском, строго подмечал француз. В это же время, дуче, совершенно не следящий за накалом страстей, свободной рукой под широким столом слегка прикоснулся к бедру фашиста лишь кончиками двух пальцев, будто ненароком. Касание было настолько легким, что в порыве агрессии на своего собеседника, Рейх, кажется, ничего не заметил. Темноволосый же, для себя, воспринял это как негласное разрешение продолжить. Ладонь итальянца мягко накрыла плотную ткань брюк, чуть сдавливая фаланги пальцев, а после поглаживала вокруг коленной чашечки немца. Злостный тон фюрера понемногу сошел на нет, после того, как он, неожиданно для себя, запнулся в предложении от резкой растерянности. Дабы не привлечь лишнего внимания, он продолжал говорить, но в голосе предательски слышалось, что эмоции уже не те. Рейх не стал раскидываться грозящими взглядами на Италию, наоборот: его светлые глаза тревожно забегали по ничуть не изменившимся лицам присутствующих, удостоверяясь, что никто не подумает лишнего. Он слегка поерзал в кресле и передал слово оппоненту, заняв роль слушателя, что весьма непривычно для эксцентричной, яркой натуры фюрера. Запястье дуче резво скользнуло вверх по строчке военных галифе фашиста, будто играючи он приближался к тазу, а после спешил сместить руку обратно. Слово пересчитывая складки на ткани, Итальянец с томностью в движениях проходил меж них пальцами на внутренней стороне бедра. И пока тонкие брови немца близились к переносице, а губы сжимались в тонкую полоску с подрагивающими уголками у всех на глазах, темноволосый, теряя стеснение, позволял себе все больше. Блондину было бы неудобно вот так, среди разговора, даже шепотом, выразить свой протест против внезапных, смущающих действий дуче, ведь в тихом зале переговоров, где без него все говорят довольно спокойно, на это бы безусловно обратили внимание. *** За круглым столом не смолкали страны, никак не отпуская одну и ту же тему. Никто и не обращал внимания на порозовевшие щеки Рейха, но спокойнее от этого не становилось. Фюрер раздраженно, с долей волнения, глянул на своего товарища справа, но тот даже не повернул к нему головы, делая вид, что с интересом слушает разговоры на политическом языке. Решив хоть что-то предпринять, канцлер положил поверх холодной ладони итальянца свою, что стало немой просьбой прекратить. Будто переходя на общение руками, блондин чуть сжал запястье дуче и предупреждающе постучал указательным пальцем по смуглой коже. На что в ответ получил лишь дразнящие поглаживание большим пальцем прямо возле его ширинки, отчего Рейху пришлось напрячь все тело, чтобы сохранять невозмутимый вид. Вздувая фиолетовые вены на руке шатена, Рейх нещадно сдавливал его запястье, больно впиваясь в кожу короткими ногтями. Италия же не реагировал, ожидая пока хват ослабнет. Нередко чередуются образы КИ в разных степенях развязности, но никогда он не переходил границ так, как переходит их сейчас. И пока он бесстыдно водил пальцами вдоль уже слегка натянутой молнии на штанах немца заставляя того нервно обмахиваться стопкой документов, чтобы хоть как-то оправдать свои ярко-пунцовые щеки, Рейху поставили вопрос: — «… И исходя из того, насколько стратегически удачно эти территории располагаются на карте, мы, не беспочвенно, побаиваемся новой волны агрессии с вашей стороны. Как насчет сойтись на том, что на границах данных населенных пунктов не будут строится ваши, Рейх, военные базы?» — в чьем-то голосе послышалось имя немца, на что он немедля попытался откликнуться, но прослушав вопрос и недоглядев, кто же к нему обратился, растерялся еще больше. — «Мои военные базы? В этих городах их пока нет… не могли бы вы повторить вопрос?» — будто школьник, не подготовленный к уроку, канцлер ощущал себя словно на лезвии ножа, почти бросаясь в пот при ужасающих мыслях о своей репутации. Как человеку, не привыкшему допускать ошибок, никогда ему, в сознательном возрасте, не приходилось, в буквальном смысле, краснеть под прицелом строгих взглядов. Француз продублировал свой вопрос медленнее и четче, а в глазах его повисла тонкая пелена призрения. Ощущение того, что, судя по его взгляду, он знает о происходящем, медленно, но верно растворяло ясный рассудок немца, приводя в панику. — «Если там не будет моих… оборонительных пунктов, эта местность станет легкой мишенью для других стран…» — судорожно перебирая пальцами, Рейх и сам не понял, как только что признал соседние себе страны, что прямо сейчас находятся перед ним, своими потенциальными врагами. Как вдруг из-под стола послышался тихий звон металлической пряжки ремня. — «Нет-нет! Я не имел ввиду то, что мне стоит обороняться именно от вас! Это просто безопасность.» — одновременно старясь заглушить неуместный звук и откреститься от из своих же неверно сформулированных фраз, фюрер выпалил это очень громко, слегка дрожащим голосом. Неловко улыбаясь своим оппонентам, что в один миг округлили глаза, блондин старался не замечать уже более интимных, глубоких прикосновений со стороны дуче. От ощущения ослабленного ремня не по воле и чужой руки прямо меж собственных бедер, хотелось провалиться, будто предстал абсолютно голым на огромную публику. Мир перед глазами, словно потерял свою резкость… Звенящая, неловкая тишина переплетала секунды, будто пряжу. Кто-то напротив переглядывался, кто-то перебирал ценные бумаги. Неудобно, казалось, было всем, но Рейх чувствовал себя эпицентром, сосредоточением стыда в этом зале. — «Речь идет не о кордонах. Границы, в любом случае, должны охраняться. Имелись в виду точки производства оружия, боеприпасов, техники.» — предварительно прочистив горло, снова начал Франция. — «Тогда… да, думаю так все останутся довольны.» — с небольшим заиканием в голосе, опуская голову и хмуря брови, канцлер принял компромисс даже не успев его толком обдумать. Сейчас, когда с пуговицей на его брюках беззастенчиво играют, будто чуть припугивая, в голову не лезет абсолютно ничего. Итальянца же, как единственного абстрагирующего от эмоциональной составляющей, лишь забавляет эта ситуация, подкрепляя азарт. Его пальцы томно, растягивая ощущения, проходили то вверх, то вниз, окружая зону напряжения. Лукаво подбираясь к бегунку ширинки и вот уже, будто норовя опустить его вниз, отступали. Дыхание Рейха становилось все чаще и громче, а нижняя челюсть, толи от адреналина в крови, толи от нарастающего возбуждения тихо постукивала о верхнюю. — «Позвольте, все останутся довольны, только при условии, что вообще никакое военное сооружение не будет там отстроено. Вы же не один, вы можете попросить помощи у Итальянского Королевства, так?» — спокойно подметил Француз, медленно переводя высокомерный, в своей обычной манере, взгляд на дуче. — «Не стоит вашего волнения, я войны не желал никогда…» — с уверенностью в голосе и хитрой ухмылкой, предвещающей что-то эдакое, в его стиле, подхватил шатен. — «к тому же, а имею ли я право, с моральной точки зрения, вот так очернять своего союзника? Чтобы он пошел на преступление по моей вине. Я не возьму такой грех. Вы только представьте…» — явно желая отложить составление договора, итальянец снова образовал тему для долгого, осмысленного монолога из ничего. По уже пройденной схеме, что, на удивление, еще работает, он захватывал интерес слушателей, пока рука его расправлялась со штанами немца. *** Будто, до этого момента, незрячим духовно людям, шатен с минут двадцать неустанно рассказывал что-то про понятие «дружба». В то время как, густо покрасневший и выглядящий уже слегка потрепанно Рейх, прикрывал половину лица папкой, чтобы не было видно, как из-под дрожащих, высушенных губ, стучали поблескивающие, будто кафельные клычки. Были видны лишь его мутные голубые глаза притупленный взгляд, которых то упирался в столешницу, то куда-то вверх, под трепещущие веки. Басистый голос Италии скрывал шумное, прерывистое дыхание блондина. Но тому, кажется, было уже совершенно все равно.