Безымянный бюст

      Здравствуй, безымянный бюст.       Знаешь, а мне ведь знакомы твои черты – как знакомы твои печали...       Зря не веришь. Они ведь приходят ко мне с каждой стопкой, с каждой затяжкой; забыть такое – грех.       Грех. Ха!..       ...Отчего же смеюсь?       Позволь представиться снова, безымянный бюст: я – Эмилия Тиррелл,       Самый мерзкий Грех во плоти. *** По вечерам над ресторанами Горячий воздух дик и глух, И правит окриками пьяными Весенний и тлетворный дух.       Весна! Первые искры страсти, первые ростки того единственно прелестного, что подарила человечеству прародительница.       Всё просто и ясно. Его пальцы – ловкие изразцы; он – первый, кто в зарождающейся Европе познал иноземный фарфор кончиками ногтей. Я – первая, кто подарил ему знание о хрупости и непорочности женского нутра.       Непорочности!.. Кто бы мог знать, какими солёными были тихие ночные думы. Вдали над пылью переулочной, Над скукой загородных дач, Чуть золотится крендель булочной, И раздается детский плач.       Бьются вдребезги прелестные лица – Мои; бьются голосом одним, бьются в щепки раскрытой настежь душой.       Не собрать их по частям новой ложью. И каждый вечер, за шлагбаумами, Заламывая котелки, Среди канав гуляют с дамами Испытанные остряки.       Долгие уговоры – и выдох сквозь содрогающиеся губы.       Как не последовать за тем, кто прочит подлинное счастье – и Верность?.. Над озером скрипят уключины И раздается женский визг, А в небе, ко всему приученный Бессмысленно кривится диск.       Поначалу я била;       Вырывалась;       Кричала;       Захлёбывалась слезами;       Упивалась горем;       Жалела себя;       Проклинала;       Била снова;       Была бита.       Смирилась.       Ведь не один и не два – один, два, пять...       Да, наверное, не меньше десяти – изо дня в день. Так погибло моё первородное тело. И каждый вечер друг единственный В моем стакане отражён И влагой терпкой и таинственной Как я, смирен и оглушен.       Помнишь – ты нашёл меня на улицах Рима? Как ржавая собака, я бросалась на каждого по странному, неясному наитию, твердившему       убить       их       счастье?       А ты – Ты!.. В этом хаосе я могу верить одной лишь Твоей честности. Не имея ни гроша за душой, Ты одевал меня в роскошные робы. Мы гуляли по акведукам, помнишь? Искали на небесах Ориона – и находили прелесть в горечи базилика.       Ты не произнёс ни единого слова, но я вижу по глазам:       По гроб жизни мы будем вместе. Никому Тебя не отдам. А рядом у соседних столиков Лакеи сонные торчат, И пьяницы с глазами кроликов «In vino veritas!» кричат.       Им, другим бессмертным, не понять. Они фыркают; они молчат; они твердят, что мне стоит уйти. Не бред ли.       Уйти? От Тебя?       От того, с кем единственным исток жизни во мне разгорается звёздами?       Они _завидуют_ моему счастью. Я всегда знала. Им веры нет.       Не бойся, душа моя; не бойся. Я не боюсь – и Ты не бойся. И каждый вечер, в час назначенный (Иль это только снится мне?), Девичий стан, шелками схваченный, В туманном движется окне.       Что с Тобой, счастье моё? Я вижу страх; не надо бояться. Я не посмею Тебя тронуть, Ты помнишь?       Доверься мне, мой ненаглядный. Пригрей на груди эту стрекучую змею – и от любого гнева она убережёт Тебя, от любой напасти. Прижми ближе к сердцу эту скользкую жабу – и сердце Твоё она упасёт от стрелы; ей не страшно за Тебя умереть. И природа моя – гадкая; но прими её – и Твоей станет навеки.       Доверься мне, мой ненаглядный, душа моя. Счастье моё.       Умоляю Тебя. И медленно, пройдя меж пьяными, Всегда без спутников, одна Дыша духами и туманами, Она садится у окна.       Ты выжил из ума! Отчего не боишься?       Я ведь вижу её, вот она – за углом; это она насылает на Тебя недуг!       Я выверну и раскрошу её гадкие кости; разобью на тончайшие щепки её мерзкую костлявую улыбку и вырву из рук треклятую косу.       Я одолею её! Искореню самому Дьяволу на счастье!       Я убью её! Убью! Убью!..       ...Отчего Ты не боишься.       Я боюсь. И веют древними поверьями Ее упругие шелка, И шляпа с траурными перьями, И в кольцах узкая рука.       Я не убью тело, которого Ты касался. И странной близостью закованный, Смотрю за темную вуаль, И вижу берег очарованный И очарованную даль.       Август; странный.       Разбить его? Подыграть?..       Так странно колет в груди. Глухие тайны мне поручены, Мне чье-то солнце вручено, И все души моей излучины Пронзило терпкое вино.       Ганс. Мой нежный друг.       Ты нравишься мне; и я сберегу тебя, коли не обманешь.       Как жаль, что с тобой не могу побыть слабой. И перья страуса склоненные В моем качаются мозгу, И очи синие бездонные Цветут на дальнем берегу.       Якоб...       Ложь?       Смирение. В моей душе лежит сокровище, И ключ поручен только мне! Ты право, пьяное чудовище! Я знаю: истина в вине. А. Блок ***       В кольцах и шелках, в бархате бокала я ищу истину – и имя Твоё.       Оно забылось, как забываются ужас и горечь – представляешь?.. Как забывается всё то хорошее и важное, что привносишь своими руками в мир; как забываешься сам.       Я не найду Твоего тела – оно под тоннами металла и камней; не найду Ориона – слишком дымным стало прогорклое небо.       Но возможно – и только возможно – с облегчением, что несёт людская отрава, я вновь обрету Твою Любовь.       Так выпьем, душа моя, за нас с Тобою – на могиле моей юности.