Часть 1

Записка стоит на самом видном месте тумбочки. Эмили долго смотрит туда, прежде чем понимает, что это для неё. Она тянется, зевая, и едва не падает в подушки, но всё-таки удерживается и плюхается в них уже осознанно, с сохранением баланса «и изящества», как говорит её любовник. На листе значится: «Уехал до вечера, моя любимая. Связь намерен держать через рабочий номер, но в онлайне вряд ли буду. Сообщения тоже могу не заметить, поэтому звони, если важное. Люблю и целую П.С. Обязательно напиши мне, согласна ли ты со списком гостей, иначе эти паскуды просто не явятся». Эмили раз за разом перечитывает короткое послание, потом тянется за телефоном и, увидев на нём, что уже тридцать минут как полдень прошёл, сломя голову кидается в кабинет. Там на столе её ожидает список гостей на свадьбу, которая состоится через две недели, и Эмили даже примерно не помнит где. А три года назад она впервые очутилась в поместье Ходжсон. То есть, Ходгсон: так она узнала впоследствии. Ещё точнее — Роуз-Ходгсон, потому что пусть не буквами, но рисунком небольшой бутон ещё не до конца распустившейся розы был выгравирован над буквами «д», «г» и «с». Её привезли туда родственники хозяина: его сын, невестка и, казалось ей, двоюродная сестра с дочерью. — Амелия, позаботьтесь о нём хорошо. Мы вас очень просим, — сказала эта самая сестра, которая, как вскоре стало известно, настолько давно была бывшей, что считай и никогда не женой. Эмили кивнула, вышла из машины и буквально через пару минут её познакомили с мистером Роуз-Ходжсоном, который последние пять лет чувствовал себя так плохо, что озабоченные таким состоянием папеньки дети не выдержали и нашли сиделку. Мистер Роуз-Ходжсон приветливо отнёсся к своей новой знакомице и тут же взял её за руку, покатив кресло в дом. Он крикнул, обернувшись: — Спасибо, дорогие мои! Можете отправляться или прогуляться по саду! Осенью он очень и очень неплох! — Он обернулся к ней, как-то по-особенному улыбаясь. — Моя фамилия читается через «г», но на самом деле ко мне можно обращаться по имени и даже не по одному. А вы, моя милочка Хэйзел… — Эмили, — ответила она, тоже улыбнувшись. — Какое у вас имя, моя маленькая! И чего же вы жаждете, любви может быть? Эмили тогда совсем не поняла, о чём он. Она вообще то и дело сталкивалась с тем, что не понимала, что происходит, если брать промежуток времени с её приезда в поместье и вплоть до трёх недель вперёд. Первым, что она абсолютно не понимала, был, пожалуй, характер мистера Ходгсона. Он, ещё в день приезда сказавший ей, что не высыпается, когда пьёт, не проявлял ни малейшего внимания к бару. Отмокая в ванне, пока Эмили его мыла, он ни с какими расспросами к ней не приставал и не тянул к себе, но при этом наотрез отказался давать ей помогать ему с одеждой и каждый раз во время массажа гладил её по всему, до чего доставал. Особенно по попе. Да и мистер Ходгсон, собственно говоря, обожал её трогать: проводить пальцем от горла вниз, когда объяснял ей, например, что он согласен соблюдать режим, но нисколько не любой; гладить по коленям и груди, когда хвалил; сжимать и громко целовать ей пальцы, когда благодарил её или восхищался чем-то, что она сказала или сделала. Но никакого буйства, никаких обычно встречаемых ею у стариков повадок и попыток заигрывать с нею так, будто им не за пятьдесят, а они на днях в колледж поступили — не присутствовало. Второе непонимание касалось финансов и того, каким образом они распределялись в этой семье. Наняли её родственники, заплатив за месяц вперёд, но едва только зашёл разговор о том, что нужно будет купить витамины и всякое для процедур, мистер Ходгсон со смехом сказал, что «ни в коем, ни в коем случае» в его доме она — Эмили — не будет беспокоится о деньгах, и что всё, что ей может понадобиться для работы или для себя, она может — и он даже настаивает — покупать, пользуясь его счетами и картами. Эмили глазами похлопала, но спорить не стала. Однако как родные смогли нанять её человеку, который сам управляет финансами, а значит является дееспособным, и, судя по первой встрече, не знал о том, кто к нему едет — понятней не стало. Но самое большое количество вопросов крутилось вокруг того, что родственники мистера Ходгсона рассказывали о дряхлейшем, просто едва дышащем старике, который умрёт в самое ближайшее время, и всё, что можно сделать, это помочь ему прожить ещё хотя бы малую каплю времени. В действительности же он сам спокойно передвигался в кресле, и даже без него мог медленно, но ходить. А его анализы… Первый раз Эмили подумала, что врачи ошиблись, потому что перед ней лежали данные абсолютно здорового молодого человека. Практически идеальные, если на то пошло. Поэтому она извинилась, но попросила мистера Ходгсона сделать всё то же самое ещё раз. — Эмили, милая моя, — он взял её руку и поцеловал раскрытую ладонь трижды. — Я буду делать столько анализов, сколько вам требуется для спокойствия или чего угодно ещё. А пока давайте поговорим о том, что вы просто чудо как хороши в этом фартучке! Он новый? Как же вы подбираете цвета, покрутитесь, я вас очень прошу! И Эмили покрутилась, а анализы оказались такие же. Тогда, сидя с планшетом и телефоном, она решила всё ж таки подождать ещё пару недель, прежде чем делать выводы, и, закрыв мессенджер, ничего никому не написав, отправилась к мистеру Ходгсону слушать, как он читает. В тот день это были отрывки из истории войны Алой и Белой розы. Эмили ещё до глубины души удивлялась, что, оказывается, история бывает интересной. С третьими анализами она пошла напрямик к мистеру Ходгсону и открыто призналась, что никакая сиделка ему не требуется. Что он целиком и полностью здоров и, если честно, как бык. По правде говоря, уходить ей вовсе не хотелось. Это были её лучшие три недели за всё время работы сиделкой, а этот срок уже превысил восемь лет. Но скрывать информацию она считала себя не в праве. А ещё она соврала бы, если бы сказала, что ей вот ни капельки не нравился мистер Ходгсон. И даже если бы сказала, что нравился — тоже соврала. Вывернулось, впрочем, всё нестандартно. Мистер Ходгсон мягко взял её за руки, посадил на диван и предложил, раз он такой здоровый, просто поменять план «лечение» на план «обычное поддержание здоровья» и ничегошеньки никому не рассказать. И подмигнул. В тот момент до Эмили допёрло. Она аж раскраснелась: сначала от стыда, что не осознала всё сразу; потом от ярости на всех обеспокоенных детей и бывших жён; затем от смущения (она постоянно смущалась при мистере Ходгсоне, но так открыто — никогда); и наконец снова от стыда, и конкретно профессионального, ведь испытывать что-то кроме сочувствия к пациенту было, по её мнению, неверно от слова совсем. В итоге так и порешили: всё остаётся на кругах своя, лишь режимы и диеты — не столь жёсткие. Родственникам Эмили написала, что в данный момент состояние у мистер Ходгсона стабильное, но при любых изменениях она им тут же сообщит. Кстати, именно после этого она узнала, что мистер Ходгсон так подолгу делал на ноутбуке и в телефоне. «Бизнес сам себя на займёт», — пошутил ещё он. Следующие события можно было назвать как стремительно и непредсказуемо развивавшимися, так и медленно, спокойно тёкшими к своей первоначальной цели. Эмили и мистер Ходгсон проводили время точь-в-точь таким образом что и до этого: за чтением, прогулками, обедами и завтраками, за настольными играми и просмотром фильмов. Пока однажды он не встал. Эмили этого не услышала: она переставляла часы на столе в кабинете, пытаясь найти им наиболее визуально и логически выгодное место, как вдруг почувствовала дыхание и прикосновение языка к шее. Она застыла и стояла бы наверное ещё до бесконечности долго, но на талии появились руки и потянули за бант на юбке, пытаясь его распустить. Эмили схватилась за них, а в голове была пустота. Тогда мистер Ходгсон перевернул её и подсадил на стол: нужда снимать юбку пропала. Эмили успела только пискнуть, и язык оказался уже во рту. Единственное, о чём Эмили смогла подумать за тот вечер, было то, что она зря так сильно старалась быть этичной. Во-первых, потому что от неё мало что зависело, а во-вторых, потому что купила бы дилдо побольше имеющегося. Но, прошлого было не вернуть. После первого секса она долго переучивалась называть мистера Ходгсона по имени, но это у неё не выходило до тех самых пор, пока она не узнала, что на самом деле он не мистер. Она переводила взгляд то на телефон с информацией о награждении от 1986 года, где светилось синей ссылкой имя сэра Седрика Роуз-Ходгсона, то на фотографию, датированную не одним годом, но днём и месяцем, на которой Елизавета II вешала орден на грудь человеку с до икоты знакомым лицом. Сэр Седрик Роуз-Ходгсон, как выяснилось, забыл, где у него орден, и еле-еле нашёл. Также выяснилось, что «г» и «Роуз» — это его личное изменение в произношение фамилии, которое он узаконил после получения наследства. И что когда-то его изгоняли из рода, и что имена он менял… Эмили чешет нос и жутко краснеет, но делает несколько зеркальных селфи, поскольку они договорились, что если работа требует от Седрика выхода из дому, то она шлёт ему нюдсы.