Доктор - Генерал

      Когда ты получишь это письмо, можешь повесить его в рамочку, ведь время на его написание я вырываю из своих четырёх часов для сна и получаса на еду. Всё остальное время я трачу на исправление твоих ошибок. Мы можем оперировать по 18 часов в сутки. 18 часов я вижу перед собой вскрытые тела, копаюсь в них, отделяю металл от плоти и отсекаю плоть металлом. Наверное, после этого наступления мои медсестры будут оперировать лучше гарвардских хирургов — если в Гарварде, конечно, учат хирургов.       Последним с моего стола вчера ушёл парень, которого узнала одна из медсестёр. Она сказала, что этот "счастливчик" попадает на мой стол (и это только на мой) уже третий раз. В этот раз ему оторвало ногу, и теперь его отправят домой. Но знаешь, что страшно? Я его не помню. Я смотрел на него, надеясь вспомнить, но ничего. Может быть, раньше, до того как ему рассекло лицо осколком, он был красив — как и положено любимчику похотливой Фортуны. Да, скорее всего, так и было. Я должен был запомнить момент, когда на лице такого красивого парня остался такой ужасный след войны, но я не помнил. Теперь они все для меня одинаковы, и я не помню никого.       Я узнаю о том, что мой скальпель уже касался этой плоти, только когда бросаю инструмент на поднос. А ведь в первые месяцы работы я даже запоминал имена самых "интересных" пациентов. Тогда мне казалось, что это важно. Наверное, в первые месяцы и ты считал каждого погибшего солдата, а не просто расход людского ресурса.       Ты, конечно, знаешь, что я тебя не виню. Мне просто дико от того, что теперь я сам работаю с тем же людским ресурсом, а не с людьми. Часто я принимаю решения о списании этого ресурса в утиль, иногда перематываю его скотчем и отправляю пылиться на склады — только не в качестве товара, а в качестве охранника. Обидно только, что тебя история может запомнить как мясника (или гениального стратега, решающего задачи, требующие больших потерь), а меня не запомнит вовсе. Хотя, возможно, мы достойны одинакового количества проклятий. Чем отличается человек, принимающий решение о казни, от палача? Для нас обоих это просто работа, за которую нельзя осудить (по крайней мере, меня), ведь мы её делаем настолько хорошо, насколько можем. Вот только можем мы так мало, хотя, казалось бы... Люди ведь думают, что ты принимаешь решение о смерти своих людей, что я не могу их спасти. Они не задумываются о том, что осколок рикошетит от земли, попадая в печень одному бойцу, а не в ухо другому, только потому что так захотела эта богиня Фортуна.       Хотя кто знает, как нас запомнят? Ты ведь всего-то генерал — расходовать людской ресурс твоя работа. За тобой всё запишут военные корреспонденты, распишут гибели в твоих подразделениях по месяцам, как и для других генералов. А вот у меня есть однорукий парень, который записывает каждого, кого я спас, а кого не смог. Что для нашего брата не типично, но так типично для моего тщеславия. Когда это всё закончится (конца этому, конечно, не видно, но ведь подобное всегда заканчивалось до этого), я хочу, чтобы этот список оказался на Википедии. Твой бункер подальше и покрепче моего блиндажа, так что если всё закончится снарядом в этом самом блиндаже, опубликуй список ты. А чтобы я мог его продолжить, вышли с новым письмом и новую флешку.

***

      Писать обо всём этом так странно... Ты ведь тоже понимаешь, что нас больше нет. Те двое, что познакомились в универе, ведь были студентами, которые хотели носить красивую форму. Мы не думали, что станем менеджерами по реализации людского ресурса. Мы так изменились, что, учитывая то, что мы не виделись с самого начала войны, может, мы уже давно пишем незнакомым нам людям.       Раньше мы так много кричали, когда пили. Теперь мне кажется, что, напившись, мы будем молчать. "Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке", но ведь в наших умах теперь нет веселья и мыслей о девушках. Теперь в наших умах только стрелки на карте, инструменты, цифры потерь и операционный стол, а о них больше говорить не хочется. Да и нечего о них больше говорить — мы ведь и так всё о них знаем. Давай, если дома нас не встретит церковный хор, не будем говорить о войне.