Эпилог. О начале бессмертной жизни

— Салливан, принимай новобранцев! То был 1927 год. Сирша Салливан, так и не найдя себе места в «Женском Совете», уже восемь лет служила в «Ирландской Республиканской Армии», Ей было уже тридцать четыре, но она все так же выглядела на двадцать один и была в этом мире совсем, совсем одна. С тех пор, как случилось Пасхальное Восстание, прошло одиннадцать лет — и очень много дней с того самого момента, когда Сирша осознала свое бессмертие. Она оставила семью позади, но до сих пор не знала, был ли ее поступок правильным. Йоке и Бруно заслуживали лучшей жизни, но с другой стороны, она бросила их одних в незнакомом им городе, даже не отправив письма. Были ли они еще живы? Переехали ли обратно в Бельгию? Сирша не знала, но от одной мысли о них у нее до сих пор скручивало живот. За эти одиннадцать лет Салливан пережила слишком многое, чтобы до сих пор мечтать о любви, от которой сама же и отказалась. После восстания Сирша скиталась по всей Ирландии, без денег и почти без еды, пока всех повстанцев не арестовали и не казнили. Она оплакивала друзей — особенно Пирса, хоть и злилась на него за то, что он капитулировал. Дублин встретил Сиршу неприветливо. Она снова присоединилась к «Женскому Совету», как только большинство его членов выпустили из тюрем, но девушки, все еще помнящие, как Салливан оставила их одних в ту субботу, относились к ней с недоверием — даже со всеми ее достижениями Сирша не смогла занять пост, хоть немного близкий к руководящему. Салливан больше не чувствовала, что была дома в «Женском Совете» — в тысяча девятьсот восемнадцатом году она сдала значок и присоединилась к «Ирландским Добровольцам». А затем, случился темный тысяча девятьсот девятнадцатый. Англичане прислали в Ирландию отряды специальной полиции; местные называли их «черные и пегие», Сирша — просто «ублюдки». Британцы арестовывали, казалось, всех, кого только видели. Они избивали и убивали людей, насиловали мирных женщин, грабили гражданских… Тогда в жизни Сирши (и всей Ирландии) появился Кахал Бру и «Ирландская Республиканская Армия». Салливан тут же присоединилась и снова достала из-под кровати уже давно забытую, постаревшую со времен восстания винтовку. Ей было нечего бояться — Сирша была бессмертна. Плечом к плечу с новыми братьями по оружию она бросалась в бой, не жалея себя, вырывалась вперед; в нее стреляли, но она всегда вставала и продолжала идти на врага. ИРА шла по стране, захватывая все новые и новые городские советы, чтобы взять контроль над страной — британская армия в отместку убивала невиновных и сжигала города. Взвод Сирши был в городе Корк в тот самый день, когда колониальные власти устроили огромный пожар в центре города, чтобы отомстить ирландской армии за предыдущее поражение… Сирша им этого не простила. Даже после заключения перемирия в тысяча девятьсот двадцать первом, когда практически все командование поддержало создание Ирландского Свободного Государства, Салливан поехала на север, оставшийся под контролем англичан, и убивала всех попадавшихся ей на глаза полицейских и судей с теми из ее соратников, кто понимал, что их страна все еще не была до конца свободной. Сирша сама выросла на севере Ирландии, среди замков и красивых лесов — как они могли оставить родную землю англичанам?! Салливан, конечно же, ушла в подполье — ее не устраивало предательство, на которое пошла большая часть их командования. Так она и жила все эти годы, убивая людей и ненавидя партию, которую образовали ее бывшие братья по оружию; она называлась «Фианна Файл». Как же она хотела, чтобы «Шинн Фейн», пусть они и были социалистами, получили больше поддержки и мест в парламенте! В 1927 Салливан все еще продолжала работу в ИРА. Здесь она, конечно, не входила в высшее командование, но была далеко от простых рядовых: Сирше доверили тренировать новобранцев. Как только ее коллега вышел из зала, в дверь вошли десять молодых парней и пожали ей руку. Один из них выглядел как-то странно знакомо: что-то было в его лице такое, что напоминало ей о ее прошлой жизни. Неужели? Парень, который показался Сирше знакомым, удивленно посмотрел на нее и резко побледнел — кажется, он узнал. Не может быть! Если это был Бруно, то у Салливан будут проблемы. Это ведь она оставила его и его мать совершенно одних, когда он еще был ребенком. Тогда она любила его, как родного сына, но сейчас это не имело значения. — Я Сирша Салливан, ваш командир. Вы будете слушать то, что я вам говорю, и выполнять мои приказы — иначе выметайтесь, у меня нет времени разбираться с хлюпиками. Сирша почувствовала, как задрожал ее голос. Бруно все еще стоял прямо напротив нее с отвисшей челюстью, не зная, что и думать — Салливан разделяла с ним это незнание. Однако ей нужно было заслужить уважение новобранцев и заставить их слушаться, поэтому Сирша выдохнула и продолжила инструктаж: — Я научу вас, как обращаться с оружием и защищать интересы Ирландии. У нас нет возможности тратить время на всякую хуйню, поэтому каждый по очереди расскажет, что умеет, и я начну. Сирша достала блокнот, и новобранцы стали по очереди делиться своими умениями. В большинстве своем парни не умели абсолютно ничего — в годы Первой Мировой и даже Войны за Независимость они были детьми. Но Сирша не обращала на это внимания — Бруно все еще смотрел на нее с отвисшей челюстью; интересно, что он скажет? — Бруно Ван дер Люссе, — вдруг, настала его очередь, и Сирша, сглотнув, произнесла его имя из списка. — Не держал оружие, мэм. Но я хорошо знаю химию, это… пригодится? — спросил Бруно, чувствуя, как дрожат его руки. Как же тесен был мир! Сирша сбежала от семьи не для того, чтобы обрести ее снова. Она совсем не ожидала, что ее «приемный сын» вдруг вступит в ИРА и попадет прямиком под ее командование! Теперь ей, кажется, придется разбираться с последствиями своих же действий… и делать это как-нибудь так, чтобы Бруно не узнал о ее бессмертии. — Ну, если будешь мешать яды или взрывчатку — пригодится. А пока, всем взять винтовки из того ящика и патроны из того, что справа. Сирша повела парней к ящикам с боеприпасами и тоже взяла оружие. Когда у каждого были патроны, она показала новобранцам, как заряжать винтовки, и указав на мишени, выстрелила в одну из них. В яблочко! С ее-то годами боевого опыта ничего другого ожидать и не приходилось. Она начала воевать, когда ей было шестнадцать — с тех пор прошло уже восемнадцать лет. Парни, восхищенно вздохнув, взяли ружья покрепче и, с разрешения Сирши, начали стрелять. У некоторых получалось хорошо; их Салливан отправила отжиматься. Но у большинства, конечно же, были проблемы — Бруно, например, вообще не разобрался, как взять винтовку. Сирша быстро поправила его, дала ему подзатыльник и приказала: — Огонь. Бруно сглотнул и выстрелил по мишени — да, это напоминало ему детство. Сирша осталось такой же, какой и была раньше, но кажется, не только внешне. И как она не состарилась за одиннадцать лет? Он невольно вспомнил маму, которая уже выглядела намного старше, чем до событий тысяча девятьсот шестнадцатого, и нервно вздохнул. Наверное, все люди стареют по-разному? Тренировка продлилась несколько часов, пока каждый новобранец не смог попасть в яблочко. Сирша отпустила парней по казармам и уже собиралась пойти домой и лечь спать, как вдруг, вокруг ее запястья сомкнулась чья-то рука. Салливан недовольно обернулась, и конечно же, увидела Бруно — он чуть дрожал и выглядел расстроенным. — Сирша? Как это возможно? Почему ты не вернулась к нам? Бруно спросил, смотря ей прямо в глаза, и, сам не веря в происходящее, дернул головой. Сирша выдохнула, побледнела, сжала губы — она просто не знала, что говорить. Конечно, Салливан не могла просто взять и сказать о своем бессмертии — Бруно бы подумал, что она сошла с ума, — но что-то делать нужно было! Причем именно сейчас, срочно. — Бруно, я не могла вернуться. Я воевала, пыталась хоть как-то заработать денег, а потом… поняла, что твоей маме было бы лучше без меня. Йоке всегда хотела чего-то иного, и я чувствовала это. По сути, это не было ложью — Йоке бы действительно было лучше рядом со смертным человеком, а не с такой, как она. И даже когда Сирша не подозревала о своей сущности, у них часто были конфликты. Ван дер Люссе не понимала ее стремления бороться за независимость и желания убивать людей, Салливан не могла понять, зачем Йоке тогда вообще уехала с ней. Бруно зажмурился и крепко, до боли, сжал запястье Сирши. Он посмотрел на нее, мотая головой, и нервно сглотнул. Конечно, Салливан не знала, что происходило у них дома, но ведь это была ее вина! Бруно наклонился ближе к ней, не давая ей вырваться, и повысил голос: — Лучше?! Да она даже не знала, жива ты или нет! И я не знал! Ты хоть знаешь, как мы переживали?! Если ты разлюбила маму, ты могла бы найти смелость и сказать это ей в лицо! По щекам Бруно текли слезы. Сирша выдохнула, посмотрела на него широко распахнутыми глазами и тоже начала плакать. Салливан вытерла его слезы, крепко обняла — тот попытался ее оттолкнуть, но она не дала ему этого сделать. Сирша лишь наклонилась к его уху, мелко дрожа, и покачала головой: — Я не разлюбила. Даже сейчас, Бруно. Я знаю, ты меня ненавидишь, но… выслушай меня, пожалуйста. Идем ко мне, поговорим. Бруно неохотно согласился. Они шли по улице вместе, чуть не плача, и как только Бруно снова увидел тот дом, в котором провел целый год детства, он встал у двери и всхлипнул. Ван дер Люссе боялся заходить внутрь. — Пойдем. Все будет хорошо, — Сирша, конечно, соврала. Два человека, которые раньше были семьей, вошли внутрь. Салливан хотела позвать Бруно в гостиную, но он поднялся на чердак и сел на свою старую кровать, оглядывая комнату. Его старая детская осталась абсолютно нетронутой — все его рисунки висели на стенах, а забытые игрушки лежали на полу. На тумбочке у его кровати стояли все фотографии Сирши и Йоке вместе — кажется, она перенесла их сюда, чтобы они не мучили ее. Неужели Салливан до сих пор любила их? Бруно не мог в это поверить. — Почему ты бросила нас? Сирша вошла в комнату вслед за Бруно и выдохнула. Она резко оперлась на стену, чувствуя дрожь в ногах, и всхлипнула. Салливан давно не забиралась на чердак: он хранил слишком, слишком много приятных, а оттого и болезненных, воспоминаний. Но теперь ни Бруно, ни эту комнату, не получится забыть. Сирша села рядом с Бруно и вытерла мокрые от слез глаза рукой, тяжело дыша. После того, как она успокоилась, Салливан начала говорить: — Во время Пасхального Восстания со мной произошло много ужасных вещей. Я не могу рассказать в деталях, но… я почти умерла, а потом была очень ранена. Мне нужно было время восстановиться, но вместо этого я вдруг занялась политикой, потом армия, потом война… Столько всего произошло. И я, пожив одна, поняла, что Йоке никогда не хотела, чтобы я была такой. Ей нужен был кто-то добрый, милый, кто не будет замешан в ужасных событиях и кто не будет приходить домой с чужой кровью на рубашке. Разве ты не помнишь, как она пугалась? — Помню. Мама поседела. — Бруно вздохнул, закрыл лицо рукой, и вдруг, снова повернулся к Сирше и схватил ее запястье. — Она думает, что ты умерла. Все молится за упокоение твоей души. А у тебя ее, кажется, вовсе нет. Ты бы хоть письмо написала, что ли. Сирша резко дернулась в сторону и почувствовала, как слеза потекла по ее щеке прямо в ее приоткрытый рот. Последствия ее решения настигли ее — теперь тот, кого она считала своим сыном, сидел прямо перед ней и до синяков сжимал ее руку, рассказывая ей о всей той боли, что она принесла ему и его матери. Пока Сирша Салливан была Сиршей Салливан, этого было не избежать. Там, далеко, ее любимая девушка угасала, даже не зная, что она была жива. Ее друзья, Лоуренс и Фридрих, остались далеко позади — Сирша не видела их с тех самых пор, как вернулась домой, хоть иногда и писала им письма. Ее подруги из «Женского Совета» справедливо осуждали ее за побег в ту роковую субботу. Кажется, даже в любимой Ирландии у Сирши не осталось ничего. Ей нужно было уехать и сменить личность, пока вся ее прошлая, смертная жизнь, не раздавила ее окончательно. — Бруно, я… люблю тебя. Все равно, хоть ты меня и ненавидишь. В моем сердце ты всегда будешь моим маленьким мальчиком. Сирша даже не стала вытирать слезы — их было слишком много. Бруно тоже плакал, злобно смотря прямо ей в душу, пока на улице не стало слишком поздно. Ее сын ушел из ее жизни, на этот раз уже окончательно и навсегда. А Сирша Салливан за два года выучила голландский и отправилась в Амстердам. В Нидерланды еще в тысяча девятьсот пятнадцатом сбежали Курт и Фридрих — Сирша подделала им паспорта. Конечно, Салливан — теперь уже голландка по имени Нора де Вельде, — твердо решила не встречаться с ними. Прошлой ее жизни не было места в ее настоящем.