Моя Сансара. Метка - "воссоединение". Риннэ/Сэцуна

      Первое, что чувствует Риннэ — это тепло. Его лицо ласкает жаркое летнее солнце — оно греет закрытые веки, нежно проводит по щекам, щекочет ресницы, словно пытается разбудить, но Риннэ не спит. Он лишь прикрыл на секунду глаза, уставшие читать язык древних эпох, ещё и мелким шрифтом, с полуразвалившихся страниц — он сидел у себя в кабинете, лампа светила тускло, а в замке царила, как обычно, прохлада. Сейчас же ему вдруг стало жарко в многослойном одеянии, что-то нужно было срочно снять, пока не хватил тепловой удар, повесить хотя бы накидку с меховым воротом на спинку кресла — вот только кресла больше не было, и он стоял почему-то, а не сидел. Недоумевая, внутренне напрягшись, не доверяя более ласкам неясно откуда возникшего солнца, Риннэ резко открыл глаза — и едва не ослеп, столь ярок по сравнению с его тусклой лампой был разлившийся вокруг него свет.       Он стоял посреди песчаного пляжа — необъятного, казалось, как пресловутая пустыня, в которой, по слухам, основал своё новое царство отрёкшийся некогда от ёмакайского престола Великий Кошачий царь Мататаби. Вот только было ли в том легендарном царстве такое же невероятно-синее море, чей шёпот словно обещал излечить все душевные раны, лишь только окунись? Риннэ не верил сладким обещаниям, и был, к тому же, полностью одет, так что нырять в воду не стал. Вместо этого он медленно побрёл вдоль кромки воды, напряжённо вглядываясь в бесконечный горизонт и необъятно-голубое небо над головой, которого давненько не было над Ёмакаем. Где он? Явно не в родной стране, и, возможно, даже не в родном мире — причём, похоже, абсолютно один. Не то чтобы это беспокоило или печалило Риннэ — в этом мире он переживал лишь за своих верных ёкаев Гоку, а те не пропадут, как и он сам, если вдруг грянет беда. Верная Бхавачакра так и осталась пристёгнута за спиной, и это вселяло уверенность — ничто не сломит дух Риннэ, ничто не застанет врасплох. Никто, кроме…       — Угадай, кто!       Подкравшись неслышно, как самый юркий синоби, кто-то неизвестный закрыл ему глаза ладонями — мягкими и горячими, совсем не сулящими беды. Обычно Риннэ отреагировал бы сразу — резко дёрнулся, ударил наотмашь, лишил бы врага возможности двигаться, и уже тогда задавал бы вопросы. В этот раз, однако, он застыл, не способный сделать и шага дальше по песку. Сердце, казалось, мигом вскипело в груди, и его хотелось выплюнуть на песок вместе с кровью, чтобы перестало так сильно жечь. Он не мог не узнать этот голос, хотя слышал его, казалось, целую жизнь назад.       — Ты…       Риннэ обернулся, чуть шатаясь, словно колосс на ватных ногах. Конечно же, он не ошибся — это не мог быть кто-либо иной. Он никогда раньше не видел на ней такой одежды — вместо простого кимоно, что она носила, будучи человеком, или белоснежных одеяний ханъё, делавших её фигурку совсем маленькой и хрупкой, девушка предпочла подходящий климату открытый наряд, который, если скинуть лёгкую юбку из газовой ткани и сандалии, идеально подойдёт для купания в море. Риннэ почувствовал себя конченым дураком, стоя под палящим солнцем при полном параде, всё ещё в меховом воротнике — но этот стыд был лишь защитной реакцией психики, способом пережить потрясение, не уйдя в перманентный ступор. Перед ним, как призрак из сна, как осколок давнего прошлого, стояла Сэцуна — поразительно живая для кого-то, кого нет на свете уже много лет.       — «Ты» — не ответ! Выразись, пожалуйста, яснее, а то я решу, что ты меня не узнал, обижусь и в песок закопаю по шею. Это весело только до прилива!       — Нет… Нет, быть не может… — Риннэ запустил руку в волосы, путая их, словно пытался отыскать в своей шевелюре смысл происходящего. Он спит? Он мёртв? Это иллюзия? Что происходит?!       — Сэцуна…       Из пересохшего в миг горла удалось выдавить лишь одно слово, но хозяйку пустынного пляжа подобный расклад устроил — она сменила гнев на милость и тепло, совсем по-тогдашнему улыбнулась, словно не было долгих лет мучений, одиночества, прозябания в тесной каменной клетке, мыслей о мести, остывающего на руках тела… Захваченный вихрем памяти, Риннэ не сразу понял, что в его свободной руке вновь находится что-то холодное — вот только в этот раз это был высокий стакан с каким-то цветастым напитком внутри, да ещё и с тропическим канареечным зонтиком в придачу. Это было какое-то безумие, и, будь ситуация хоть чуть-чуть более укладывающейся в рамки реальности, подозрительный ёкай никогда не стал бы пить из незнакомого сосуда. Сейчас, однако, мозг отказывался думать, а ещё ему чертовски необходимо было промочить горло — а в стакане оказался приятный сладкий слабоалкогольный коктейль с привкусом апельсина и мяты.       — Тебе нравится? — Сэцуна улыбалась, словно маленькое солнце, а большое в небесах жарило уже и не так беспощадно — холодный напиток помог Риннэ остыть и собраться с мыслями. У него было так много вопросов, что они рвались из груди все разом — было страшно даже открыть рот, чтобы плотину не прорвало. Девушка, похоже, прекрасно всё понимала, а потому не торопила его.       — Прости, что привела тебя сюда, не предупредив заранее… Я сама не уверена, как это получилось. Я ведь много раз пыталась позвать тебя, и когда ты спал, и когда был без сознания… А тут вдруг поняла, что мне наконец-то хватает сил. Знаешь, когда я только пришла сюда, не было ни песка, ни моря, только какие-то камни… Но мне очень хотелось, чтобы тут было море. Я никогда его не видела по-настоящему… Хотелось посмотреть. Теперь ни о чём не жалею — разве что, что плавать до сих пор не умею. Когда я пытаюсь войти в воду, она просто от меня убегает. Дурацкое какое-то получилось море.       — Где мы? — прервал Риннэ путаные объяснения девушки. Пустой стакан он давно уже кинул в песок, и тот рассыпался, став частью единого целого — всего, что составляло этот маленький мир.       — Наверное, мы у меня во сне. Не знаю, честно… Я помню, что произошло, Риннэ. Я вообще всё помню, всю свою жизнь, и даже то, как умирала… Больно, — рука девушки невольно коснулась груди, того самого места, что пронзил когда-то меч подлого труса из дружины Великого Эммы. — Но здесь боли больше нет. Я сделала себе море, а ещё пляж, как на картинках в книжках, и вот такой костюм — здесь, конечно, больше никого нет, но мне не хотелось и дальше бродить по пляжу голой. Всё думала, как здорово было бы тебе показать… Тебе нравится ткань?       Сэцуна прокрутилась вокруг своей оси, демонстрируя полёт юбки. Риннэ не ответил. Лишь то, как сжимались и разжимались его напряжённые ладони, говорило то том, что ёкай всё ещё не обратился в истукана с острова Пасхи.       — Я часто смотрела в воду, и иногда там был ты. Тебя поймали какие-то люди… Наверное, всё же не люди, а ёкаи. Ты долго сидел взаперти, совсем один, а потом вырвался, и за тобой пошли какие-то существа: кот в доспехах самурая, змея, огромный снежный дух… Юноша, девушка и старик в деревянной маске… Они твои друзья, Риннэ? Ты всегда улыбаешься, когда они рядом.       В ответ Риннэ лишь мотнул головой — непонятно, «да» или «нет». Сэцуна, если это и впрямь была она, наблюдала всю его дальнейшую жизнь — получается, она видела его позор? Его заточение? Все те злодеяния, что навеки клеймили его врагом Ёмакая? Это было невозможно принять, и ёкай понял, что вот-вот не справится. Плотина держалась на последних дощечках, а бурный поток был грозен и неумолим.       — Ты в порядке? Тебе не жарко здесь? Может, разденешься? Я попытаюсь создать для тебя что-нибудь полегче, может даже…       — Хватит, — прохрипел Риннэ, и девушка осеклась. Её лицо из радостного стало растерянным, словно её только что отвергли.       — Хватит притворяться ею! — выкрикнул наконец лидер ёкаев Гоку, и на его Бхавачакре разом запылали все шесть огней. — Не знаю, кто ты, но это уже слишком! Не порочь её память, не смей! Ты… Ты чем-то опоила меня, колдунья… Роешься в моей голове…       На светлый песок упало разом несколько капель, тяжело сорвавшихся с ресниц. Разучившийся плакать наяву уже очень давно, один из опаснейших преступников Ёмакая плакал во сне, сотрясаясь всем телом — но, стоило Сэцуне попробовать обнять его, как он окружил себя фиолетовым пламенем, лишь бы держать её подальше от себя. Обхватив руками плечи, до боли погрузив когти в кожу, Риннэ удерживал себя от нового крика лишь тем, что в горле вновь стало беспощадно сухо. Он мог сейчас лишь шептать, и он шептал, не в силах остановиться.       — Не смей меня обманывать… Не смей… Это уже слишком жестоко… Она умерла, слышишь?! У меня на руках умерла… Её тело даже не рассыпалось, я похоронил его, она ведь не была ёкаем до конца… Я закопал её у реки, и…       — И перед этим забрал арку, которую подарил мне. Ты хранил её с тех пор, как талисман, пока её не украл тот глупый чужеземец на турнире — и ты не убил его, даже не ранил, потому что больше не можешь поднять руку на человека. Ты пообещал мне… Помнишь?       Риннэ упал на колени, поняв, что не в силах больше стоять. Этих вещей о нём и Сэцуне не знал никто — даже трижды прочтя все его мысли, всю его память, ни один телепат не раскопал бы самые сокровенные воспоминания, историю с аркой, которую он всеми силами пытался забыть. Либо он попал в лапы искуснейшей колдуньи, и уже бессмысленно бежать, ведь он и так и так погиб… Либо верна вторая догадка, но принять её было выше его сил. От этого бы просто в миг разорвалось его сердце, и без того истерзанное на лоскутки.       Он зажмурился, пытаясь сдержать слёзы, и щёк его вновь коснулось нежное тепло — но в этот раз не лучи солнца, а девичьи ладони стирали дорожки из слёз со светло-синей кожи. Приоткрыв глаза, Риннэ встретился взглядом с Сэцуной, и узнал в её глазах всё, что когда-то было, всю их короткую, светлую, наивную историю, которая оборвалась так рано. После Сэцуны в жизни осталась лишь темнота; мерзкие ёкаи, ужасные поступки, жертвы несправедливости, выцарапывающие себе право на жизнь. Жизни после Сэцуны, на самом деле, с тем же успехом могло и не быть — страшный сон, не более. Сейчас же Риннэ, наконец, проснулся, и был с ней вновь — как и положено в мире, который хоть немного справедлив.       — Так это всё же ты… — одними губами произнёс ёкай, не видя за пеленой слёз ничего, кроме этих любимых глаз.       — Узнал! Ты меня узнал! — Сэцуна рассмеялась, как ребёнок, и Риннэ попытался подхватить её смех, но тут же зашёлся в кашле.       — Ты стала старше… Выглядишь опять моей ровесницей, хотя была, мне помнится, совсем девчонкой, — прохрипел он, наконец, откашлявшись.       — Правда? Я и не заметила… Трудно понять, когда видишь себя каждый день. А вот ты совсем не изменился! Правда, сильно похудел, и глаза у тебя стали какие-то злые. Ты хорошо питаешься? Ладишь со своими новыми друзьями?       Сил на ответы не осталось, и Риннэ просто кивал. Песок плыл под ним волнами, вода за спиной Сэцуны то поднималась, то сбегала в даль.       — Похоже, мои силы на исходе… Кажется, сейчас исчезнут и море, и песок, и ты. Надеюсь, хоть купальник мне оставят, — тон Сэцуны звучал немного виновато, но так, словно речь шла о разбитой чашке, каком-то сущем пустяке. Риннэ даже не понял сразу, что она пыталась сказать, а как только понял — ухватился за горячие ладони, что всё ещё ласкали его лицо, прижал к груди, словно намеревался отнять.       — Прошу, не исчезай! Останься… Дай мне остаться! Если я мёртв, я хочу упокоиться здесь… С тобой, у моря… С тобой, Сэцуна…       — Рин, а ты всё такой же дурашка… — улыбку Сэцуны было уже и не рассмотреть, всё вокруг заволок туман. — Ты жив, ты просто спишь и сейчас проснёшься. Твоё место там… Твои новые друзья тебя очень любят, и у вас много незаконченных дел. Я отдохну и верну всё обратно: море, песок, небо без единого облачка… А потом, когда стану ещё сильнее, мы, может быть, встретимся снова. Ты же прочёл моё письмо? Прочёл ведь, Рин?       Риннэ хватило сил лишь на короткий кивок. Как мог он не прочесть? Он знал его, казалось, наизусть.       — Значит, ты помнишь, что я обещала нам встречу, когда снова появлюсь на свет в мире живых. Сегодня я просто поторопилась… Сглупила. Хотела увидеть тебя хоть разок, пока помню, кто я и откуда. Рин, у меня будет просьба… Не пытайся вернуть меня, ладно? Не нужно тратить свои силы на перерождение всего и вся, они даны тебе для другого. Ты изменишь мир, я же знаю… Потому что ты замечательный. И я буду рядом, вот увидишь. Я забуду твоё имя, забуду своё имя, стану кем-то совершенно другим, но мы обязательно встретимся снова… Ты только не забывай меня, мой милый Рин… Мой милый Риннэ. Моя Сансара.       Тепло, что коснулось после его губ, было эфемерно, как остатки уходящего сна — то был не поцелуй, а его образ, мечта о нём, фантазия, забытое сожаление. И всё же Риннэ запомнил его, будто бы всё было наяву — и, очнувшись у себя в кабинете, в своём любимом кресле, положивши голову на древний том, очнувшись с щеками, мокрыми от слёз, и отметинами от когтей, расцарапавших плечи, ёкай всё ещё помнил вкус выпитого на пляже алкоголя и ощущение песка под ногами. Цветок, что он сжимал в ладони, один из тех, чтобы были вплетены в волосы давно погибшей девы, тоже был не во сне, а наяву, хоть и рассыпался, стоило поднести его ближе к глазам, оставив после себя тонкий аромат ушедших дней, утра в горах на окраине царства Ёмакай, беззаботного девичьего смеха.       — Прости… Я, похоже, опять подведу тебя… Не смогу выполнить просьбу, — прошептал Риннэ одними губами, боясь нарушить тишину спящего замка, где по ночам страдал бессонницей один лишь хозяин. — Я всё-таки тебя верну. Теперь, когда знаю, что ты где-то там… Ты только дождись меня, Сэцуна.       «Я встречу тебя на берегу твоего бескрайнего моря, даже если ради этого падёт Ёмакай.»