Глава 1. "Один день Михаила Шевчука"

30 октября 1989 год Москва Первые лучи нездорово-бледного октябрьского солнца начали предпринимать попытки пробиться сквозь плотную ткань багровых штор, купленных когда-то давно на воскресной барахолке хозяином квартиры. Хоть они и не были, очевидно, привезены из заморской страны и точно не были сшиты прапрабабушкой продававшего их бедняка с забавным южным и оттого немного гнусавым акцентом, они тем не менее исправно выполняли свою задачу. К тому же, вышитые множеством текстурных нитей узоры радовали глаз каждого, пускай и редкого, но гостя в квартире. Этого уже вполне достаточно для поддержки общего уюта помещения. Квартира под номером 45 по улице Савельева, дом 4, если быть более официальным, хотя постоялец этих «апартаментов» никогда не имел за собой такой черты характера; находилась в восточной части дома. С одной стороны, в помещении никогда не стоял тошнотворный запах сырости и затхлости, но с другой, приходилось просыпаться всегда чуть ли не на несколько часов раньше из-за режущего глаза света. Так что покупка плотных, практически не пропускающих эту «солнечную гадость», штор оставалась вопросом времени и нервов. Простая хрущёвка, простой, но всегда по-домашнему уютный интерьер, состоящий в основном из самых необходимых вещей — устоявшаяся классика со времён отцов пролетариата. Заметно выбивался из общего антуража только массивный сколоченный вручную книжный стеллаж. Его полки были до отказа забиты стопками тетрадей с лекциями, изрешетированных закладками и вклеенными страницами дополнительных данных; разбавляли это макулатурное безумство только потрёпанные временем произведениями русской классики. Некоторые переплёты изрядно потрепались и имели на корешке пометки гелиевой ручкой с инициалами авторов, ведь оригинальные марки уже давно изжили своё. Другие же книги, наоборот, выглядели так, будто только сошли с печатного станка и потому завораживающе сверкали яркими обложками. Литературы было настолько огромное количество, что образовалось несколько кривых, держащихся на честном слове, стопок у торца шкафа и у письменного стола. Сегодня квартира выглядела особенно холодно и умиротворённо, точно также как и досыпавший остатки отведённого до будильника времени хозяин квартиры— Миша Шевчук. Привычнее для большинства: Михаил Александрович — профессор и заведующий кафедрой литературы, что по его внешности было не совсем очевидно. Матушка природа наградила мужчину внушительным ростом и не менее устрашающим телосложением, с сильными руками, которые определённо были способны сломать позвоночник противника на две, а то и три части без излишнего колебания. Русский определённо больше походил на вышибалу или телохранителя какого-нибудь важного политика, а не на образованного интеллигента, к тому же ещё и обучающего других искусству письма. Его ни раз поддразнивали младшие сестрёнки, сравнивая с Дядей Стёпой из популярной детской книжки, или, иной раз, любили исказить его могучее имя до простецкого «Мишутки», конечно же играючи. Михаил никогда не злился на малышек, скорее наоборот радовался. Подобные прозвища подтверждали факт того, что семья мужчины в безопасности под его покровительством. Тишину разрушил истошный звон старого механического будильника, заставившего Мишу моментально принять полу сидячее положение. Привычная головная боль пронзила череп, заставив мужчину вновь упасть плашмя и обхватить массивной ладонью лоб в попытке охладить его. — Рхх-х, — профессор издал низкое и побеждённое рычание, плавно переместив руку под затылок и начав его слегка растирать в надежде унять растущее напряжение в голове. Как бы профессор не обещал самому себе перестать проводить половину ночного времени за чтением произведения очередного никому неизвестного писателя, он никогда не придерживался собственных слов. Даже если эти книги и пылились в коробках с бесплатной макулатурой у местной библиотеки, это ещё не означает, что они скучные и безыдейные дешёвки, которые не удостоены его внимания. Хотя, довольно часто он убеждался в обратном. Широкая ладонь ударила по будильнику, заставив шестерни внутри него жалобно заскрипеть и замолчать. Стрелки остановили свой ход на 6:31 утра и больше не издавали ни одного надоедливого тика, погрузив помещение в уже начавшую надоедать тишину. — Блядство… — пробормотал всё ещё сонный Михаил, уже намного аккуратнее взяв в ладони сломанный механизм и начав его осматривать с разных сторон, периодически нервно ударяя его, в надежде чудом восстановить ход стрелок. Дефицит грыз государство изнутри похлеще чем бандитизм посреди оживлённых улиц — это явно не самое лучшее время для поломки часов. Пара сильных щелчков пальцами по левой стороне поржавевшего корпуса и будильник восстановил движение. — Ха! Классика!.. Мужчина установил вновь оживший механизм на прикроватную тумбу. Такая маленькая победа немного взбодрила ранее скулящего от головной боли человека и придала более позитивный настрой. «Может сегодня будет намного лучше…» — навязчиво крутилась в голове русского утешающая мысль, пока он направлялся к окну, попутно разминая затёкшие от сна мышцы. Тело словно окаменело за время сна, а ноги предательски волочились, не успевая за ходом остального туловища. Раздвинув шторы одним плавным движением и сощурив привыкшие к темноте глаза, он определённо потерял былой настрой на хороший и продуктивный день. В конце концов довольно тяжко улыбаться, видя, как твоя страна гниёт в лапах олигархии и прочих «сошек» правительства. Пасмурное небо ядрёно-белёсого цвета, контрастные серые пятиэтажные хрущёвки и брежневские «надгробия», да проезжающие по грязному после серии ливней шоссе машины — явно не располагают к позитивному настрою. В какой момент всё пошло под откос? Как обещанное светлое правительством будущее превратилось в мутную трясину безысходности и общего страха перед неизвестным? Будь у Михаила пачка сигарет под рукой — он бы её моментально скурил, дабы развеять мрачные мысли вместе с едким дымом и падающим на подоконник пеплом. Только ветер стал бы единственным слушателем немой боли русского, сметая с собой остатки лишнего никотина. Но Миша не курил. Он всегда был хорошим сыном и членом общества, да и продолжительная бедность, тянувшаяся вплоть до студенческой жизни, смогла уберечь его лёгкие от незавидной судьбы. Немного привыкнув к освещению и вдоволь «насладившись» открывшимся за окном серым осенним пейзажем, Михаил включил еле заметное за шторой радио, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Фоновый шум оказал успокаивающий эффект и ранее казавшееся безжизненным жильё начало играть новыми красками в глазах постояльца. Старый и верно служащий не первый год «Сириус» заполнил комнату мужчины нотами классической музыки. Вероятно, это был Чайковский, а может быть и вовсе Римский-Корсаков: это не играет существенной роли, ведь они оба прекрасно звучат и скорее всего не держат обиды на Михаила за такую бестактность. … Периодически добавляя партии баса, подпевая незамысловатой мелодии, профессор не заметил, как оказался в конце концов у зеркала в прихожей при полном одеянии. В воздухе всё ещё чувствовался аромат сваренного на скорую руку на завтрак цикория, но с примесью только что распылённого терпкого одеколона. Михаил поправил куртку, слегка отряхнув рукава, и взглянул на собственное отражение. Из-за наступления раньше положенного времени холода, пришлось сменить привычную классическую рубашку на серый свитер, который хоть и согревал тело, но откровенно состаривал. «Придавал возрастной шарм», - мельком пробежала с ноткой иронии мысль. Тяжело осознавать тот факт, что жизнь проносится столь стремительно. Многие скажут, что 45 лет — не такой уж и существенный промежуток времени и в результате очень сильно ошибутся. Люди к сороковому десятку уже готовят уютное местечко, где смогут осесть и встретить преклонный возраст, наблюдая за шумно играющими внуками и почитывая новый выпуск Комсомольской Правды в кресле. Точно не изнуряя свой организм переработками, вечным стрессом и одиночеством, что разбавляют лишь холодные вечера в баре «Де-Грут». «Ох, бар «Де-Грут…» -, Михаил щёлкнул рубильник, вновь погрузив квартиру в привычный мрак, отступивший ранее из-за музыки и тёплого света плафона. Про этот чудесный уголок профессор прознал практически сразу после получения докторской степени от парочки сокурсников-местных-разгильдяев, сначала не поверив услышанному. Небольшой бар, находившийся практически в центре известного каждому жителю криминального района, где стрельба и поджёг чужого имущества в разной ценностной категории — повсеместное дело, который в добавок держит афроамериканец? Ну разве не звучит как завязка для анекдота? Михаил надавил ногой на нижнюю часть входной двери и провернул ключ в замочной скважине, с резким лязгом запирая квартиру. Самым невероятным были далеко не местоположение и даже не владелец, а факт того, что за неказистым фасадом скрывался «Содом и Гоморра по-русски», как его успел мысленно прозвать Михаил. Самый настоящий гей-бар. «Пожалуй не в этот раз, может быть через месяц» -, договорился мысленно с собой мужчина, отпирая металлическую подъездную дверь под мелодичный писк домофона. Михаил посещал бар от силы раз-два в месяц, дабы просто приятно посидеть в компании Тавиша — владельца заведения, либо выпустить пар, подцепив кого-либо и грубо занявшись сексом в ближайшей гостинице. Отвозить кого-либо на дом было просто самоубийственно, как и в целом разрушать анонимность. Печально, что гомосексуальным мужчинам приходиться шифроваться похлеще чем владельцам борделей и местным дилерам, дабы просто почувствовать себя свободнее, естественнее насколько это возможно. У постоянных клиентов не было имён, не было фамилий или иных опознавательных знаков кроме данных со временем говорящих-прозвищ. Так, «Михаил Александрович» превратилось в незамысловатый псевдоним — Хэви. … Освежающе-прохладный воздух моментально проник в лёгкие и унёс с собой оставшуюся с утра дремоту, придавая больше сил для начала рабочего дня. Такой родной и пустой грязный двор с парой дремлющих тополей, да сделанная ещё, исходя из внешнего вида, при товарище Сталине «детская площадка», которая мало того, что не привлекает детей, так в придачу ещё и пугает до чертей не только детишек, но и всех проходящих мимо. Царит практически гробовая тишина, нарушаемая лишь трелью изголодавшихся за октябрь воробьёв. Сделав тяжёлый вдох, Михаил сразу направился по привычному маршруту до остановки. Спустя пару дворов он уже уверенно шагал по тротуару под аккомпанемент городского шума, периодически бросая беглый взгляд на автомагистраль и хмурые лица идущих навстречу рабочих. Ему всегда нравилось пытаться «угадывать» людей, это занятие приносило приятное успокоение и служило своеобразной разминкой для гуманитарного ума профессора, ведь требовало оно исключительно творческого подхода. Вот мимо него промелькнула ссутулившаяся тень с впавшими чертами лица, вероятно работника ближайшего жестяно-баночного завода, чьи длинные пальцы насквозь пропитались маслом и оттого приняли слегка желтоватый оттенок. Видно, прибыл с Востока на заработки, исходя из отличительных черт лица, да и в последнее время это не редкость. Михаилу часто приходилось работать с очень талантливыми учениками разных национальностей. Из потока приятных воспоминаний о ранней практике профессора нагло вырвал резкий сигнал автомобиля с еле слышным из-за стёкол раскатистым смехом и ревущей на полную силу магнитолы музыкой. Нарушая обычную утреннюю жизнь, вдалеке мчалась новенькая синяя Lada, петляя между не особо плотных рядов автомобилей на такой скорости, будто бы вёл её сумасшедший. Машина проделывала какие-то просто невероятные манёвры, чудом сохраняя темп, но при этом намеренно обливая многих проходивших едким дымом и тошнотворными каплями с луж. Михаил озадаченно перевёл взгляд на дорогу и застыл в оцепенении на секунду, прежде чем моментально обронить свой кожаный и, итак, изрядно поношенный дипломат на пыльный тротуар, и кинутся к пешеходному переходу с удивительной для самого себя скоростью. — Клавдия Семёновна! — прогремел мужчина, практически выдёргивая невнимательную старушку из-под колёс дьявольского мустанга и закрывая ту от грязи собственным телом. После секундной передышки, сопровождаемой множеством озадаченных вдохов проходивших людей и крепкими матерными словами в сторону автомобилиста, Михаил отпустил старушку, предварительно осмотрев на наличие внешних признаков недомогания. К счастью, женщина отделалась не более чем лёгким испугом, в отличие от одежды Михаила, что превратилась в холст, расписанный брызгами грязи. — Мишенька, Х-хосподи Иисусе… — запричитала старушка, начиная предпринимать отчаянные попытки оттереть пятна с кожаной куртки спасителя. Обычно встречи с собственным квартирантом проходят в более спокойных условиях, например в столовой или на лавочке в городском парке, где так приятно кормить голодных сизых голубок, а не посреди грязной дороги. Клавдия Семёновна относилась к такому типу бабушек, которых в простонародье называют «Божьим одуванчиком», основной чертой характера которых являются исключительная доброта и наивность, порой в комплектации прилагается набожность. Возможно, профессор предпочёл остаться в сдаваемой ей квартире по той причине, что хотел уберечь пожилую женщину от мошенников и иного рода нечестных людей, а может быть и вовсе из чистой жалости. Откровенно, он сам не до конца понимал. — Разъездились тут всякие… ш-што в мире творится то, ох! Ваш костюм… — Не стоит беспокойства, Баб Клав. Будьте осторожнее в следующий раз, — отчеканил с нажимом Михаил, подхватывая дипломат, и быстрым шагом направился к ранее запримеченному на горизонте автобусу, не обращая внимание на адресованные ему испуганные извинения в спину. … «Надо будет на днях сходить проведать… может купить медовик к чаю, вроде-бы ей очень понравился этот торт в прошлый раз…» — размышлял про себя мужчина, рассматривая практически крошечный по сравнению со своей ладонью бюллетень с красной окантовочной линией. Автобус приятно покачивался из стороны в сторону, убаюкивая ещё не до конца очнувшихся от утренней дремоты пассажиров, а стоявшее внутри тепло окончательно размаривало тело, превращая всех едущих в один сплошной комок покоя и уюта. Электронный циферблат над водительским креслом, святящийся кроваво-красным оттенком, показывал всего лишь 8:05 утра. Михаил облокотился своим могучим плечом на стенку и рассматривал давно выученные до каждой трещинки фасады улиц, вывески гастрономов и не менее манящих питейных заведений, попутно мысленно обдумывая то, сколько ему предстоит работы за сегодня. Столько неудач всего за первый час нового дня — просто нонсенс! Сначала поломка часов, потом мерзкая погода и испачканные брюки с кожаной курткой, что же будет дальше — страшно представить, похоже фортуна предпочла повернуться к профессору «Жозефиной Павловной» окончательно… — Мама! Мамочка, а у меня счастливый билетик? — внезапно послышался где-то с дальних рядов задорный голосок ребёнка, что похоже ещё не до конца понял правила этой арифметической игры. — Билет?.. — слабо промямлила немного тучноватая женщина, успевшая задремать за не столь долгое время поездки. Эта полноватого вида леди уж очень походила на знакомую Михаила – работницу институтского архива, Марию Красюк, только с более добрым лицом. Более мрачная копия незнакомки не могла похвастаться добрым нравом, а поступки окончательно закрепили за ней статус главной «профурсетки» высшего учебного заведения, как успели окрестить её другие сотрудники и, позже – студенты, неизвестно откуда прознавшие о разговорах старших. Девочка с энтузиазмом протянула матери свой слегка измявшийся проездной и в ожидании ответа стала проделывать незамысловатые движения ногами, словно пытаясь спародировать маятник. Счастливый билет? Женщина наклонилась и слегка сощурила сонные, подведённые голубыми тенями глаза, намереваясь рассмотреть цифры, после чего прошептала что-то на ушко ребёнку. Недовольный детский вздох в аккомпанементе с резким ударом маленькими ногами о кресло ясно дал понять ответ. Несчастливый билет. Лёгкая тень улыбки мелькнула на лице мужчины от столь драматичной сцены, развернувшейся в этот момент перед ним. Дети всегда вызывали в его сердце непонятный тёплый отклик, причину которого было не объяснить не на одном из возможных языков мира. Возможно, причиной того была их наивность и чистота мыслей, не успевших пропитаться рутинными обязательствами и установленными государством догматами; может быть всему причиной было наличие трёх родных сестрёнок, за чьи улыбки он был готов без колебаний отправить на далёкий свет кого угодно; чёткий ответ мужчина не мог сформулировать. В моменте, его рука машинально достала из кармана собственный билет. 424523. Счастливый билет? Иногда жизнь бывает тем ещё мастером иронии. … Литературный институт имени Максима Горького встретил запыхавшегося мужчину в 8 часов и 30 минут утра, ровно за пять минут до начала лекции. Дыхание сбилось ещё при первой сотне метров бега трусцой, а лёгкие были нещадно обожжены заледенелым свежим воздухом, но единственная мысль о потенциальном выговоре от ректора вынуждала ноги продолжать движение. Недовольный гортанный бас Кравцова мог заставить себя чувствовать маленьким и ничтожным даже такого крупного мужчину как Миша, не говоря уже о других сотрудниках учебного заведения, и, тем более, нашкодивших студентов. Им доводилось не так часто пересекаться, любой диалог имел сугубо деловой акцент и касался исключительно учебного процесса; получить большего ему и не очень то и хотелось. Таких рабочих взаимоотношений было более чем достаточно двум взрослым светилам науки. Вахтёрша охнула и дёрнулась от резкого удара державшихся итак на честном слове массивных дверей института о стену, и увидев вбежавшего на всех порах уставшего профессора сразу наградила его недовольной морщинистой гримасой. Осознание столь чрезмерной вульгарности его появления возникло в спутанном сознании как раскат грома средь ясного неба. — Ам.. доброе утро Лидия Викторовна, — промолвил с извиняющейся улыбкой мужчина и осторожно прикрыл многострадальные двери, прежде чем повернуться к пожилой охраннице раскрасневшимся лицом, — уж простите за этот прецедент, сами же понимаете.. — Нет, не понимаю, Михаил! Как вы столь здоровый лоб так и не научились манерам за 60 лет жизни, а?! — старушка громко швырнула на стол журнал выдачи ключей от кабинетов, намереваясь таким образом придать своему успевшему осипнуть от времени голосу веса и грозности, — вы ведь понимаете, что мне ничего не стоит пожаловаться об этом руководству? Что за учёный опаздывает на собственную работу чуть ли не каждый день! — Но мне сорок- — Значит это ещё хуже для вас! Действительно, эта дурная привычка уже основательно закрепилась в его распорядке дня и вошла в рутинный круг постыдных отчётов и извинений. Почему остальные вахтёры реагировали спокойно на его появления в последний момент, а этому "доживавшему свой век экспонату" словно было необходимо выплеснуть в его сторону желчь? Михаил сжал пластиковую ручку со злости до предела, заставив её жалобно скрипнуть, словно спрашивая о причине срываемого на неё гнева. Размашистая крючковатая роспись с инициалами М.А теперь красовалась в журнале, став мостом к получению ключа от лектория. — Последний раз такое спускаю с рук тебе, — холодная пара ключей упала в широкую ладонь Миши, — иди уже. Короткий кивок вместо полноценного ответа завершил столь неприятную одностороннюю беседу, по крайней мере пока что. ... Громкий стук матовых кожаных туфель по деревянному полу прорезал воздух 2 этажа здания и был, казалось, единственным звуком, во всём учебном помещении; только далёкие фантомные голоса преподавателей и редкий гогот студентов были ему аккомпанементом, не перебивающим основную партию. Уже успевший окончить первую лекцию на шесть минут раньше положенного, Михаил направлялся к своему кабинету с крупной стопкой эссе студентов кафедры иностранного перевода, где он смог бы перевести дух перед началом следующей пары и сразу разделить работы на три разные стопки. За время работы доцентом, он успел вывести для себя индивидуальную форму проверки работ студентов, разделяя их по качеству знаний студентов и способностей в литературе: Первой стопкой были работы способных студентов, чьи мысли излагались грамотно и зачастую, подчёркивали что-то новое в изучаемых произведениях. Они были искренне заинтересованы специальностью и видели себя в будущем конечно, не новым воплощением Пушкина или кем-то из представителей более поздней классики, но точно образованными членами общества. Такие труды в основном требовали тщательной проверки и очень развёрнуто описанных правок. Чёткое обозначение ошибок, слабых сторон таких студентов — первостепенная задача хорошего педагога. Вторая стопка была стопкой подающих надежды, но всё же посредственных работ. Мысли в них не выходили за рамки стандартов и были общепринятыми, без ярко прослеживаемых черт человека, который мог бы как-то проявить своё писательское "Я". Они были настолько стерильными, словно сошедшими со станка жестяно-баночного завода по производству тушёнки, что вызывали неприятное ощущение стеснения в груди профессора. И последней, самой малочисленной была стопка "Б", третья стопка. Работы этой категории были откровенно глупы и полностью лишены хоть какой-то любви к своему делу, были в основном написаны теми, кто зачем-то поступил в этот институт "по блату", чтобы порадовать семью или ещё по какой-то нелепой причине. Самая загадочная стопка, самая пустая и пошлая стопка... Профессор обратил внимание на макулатуру и закатил глаза. Наверху всех скреплённых степлером листов покоился настоящий "перл" первого курса кафедры зарубежной литературы, эссе всеобщего любимца студентов - Дмитрия Дюнесса, по прозвищу Джереми. Тощий, поджарый студент был очень атлетичным мальчишкой с улыбкой, очаровывающей всех молодых и иногда не очень дам; его голос был звонкий, а речь быстрой, с множеством слов-паразитов и англицизмов. Этот мальчишка был главной головной болью Михаила и причиной громких вздохов и ударов по лицу ладонью после каждой допущенной фактологической ошибки в домашней работе. Ранее это вызвало у него громкий, рокочущий в груди смех, заставлявший тарелки и чашки в семейном сервизе тихонько биться друг о друга, а теперь всё свелось просто к тяжёлым вздохам. Для него оставалось большой загадкой причина пребывания Джереми в этом учебном заведении, заинтересованности в литературе в нём было столько же, сколько на голове Миши волос, а успеваемость держалась только на всеобщей любви студентов и победами в внеучебных конкурсах КВН, да спартакиадах! — Михаил Саныч, утра! — раздаётся сбоку от профессора резкий высокий и до боли в голове знакомый голос. Ранее пребывавший лишь в мыслях юноша магическим образом материализовался справа от Миши и с задорной улыбкой ожидал ответного приветствия с глазами провинившегося щенка. — Добрый день, Дмитрий. Ваше прошлое эссе я не принимаю, — отчеканил профессор, поправляя небольшие очки, съехавшие с переносицы и одарил студента тяжёлым взглядом, — ваша работа в кабинете, если хотите ознакомиться с правками, то следуйте туда. Уже не в одиночестве, а с назойливым бельмом на глазу справа от себя по имени Дмитрий , профессор недовольно ссутулился, пока шёл к кабинету и слушал откровенное нытьё студента. — Да как ж так! Я его пол дня писал, не пошёл в клуб даже с Мэри и в итоге полная лажа?! Вы никогда мои работы с первого раза не принимаете, я вам чё сделал такого то? — Ваша работа не цепляет. — И!? Да у вас пол группы "не цепляет", и в итоге 4-5 за писанину, а мне отворот жопой! — Следи за тоном, — с нажимом ответил мужчина, отпирая дверь кабинета. Глубокий вздох помог ему не сорваться на парнишку окончательно — мне понадобился отдельный лист, что бы описать все ваши ошибки, вы это понимаете? В воздухе повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь перелистыванием ранее проверенных педагогом работ, исчерченных красной ручкой так, словно он пытался расписать свои мысли по поводу выбранной для эссе темы, а не просто указать ошибки. Остановившись на нескольких скреплённых вместе листах и передав их студенту, он прикрыл глаза, готовясь встретить новый порыв разгорячённого недовольства. Дима всегда был мастером в сфере слома ожиданий, но в этот раз это было далеко не в дурном тоне. Яркие голубые глаза грустно следовали по строчкам, целым колоннам правок касательно структуры работы; их было настолько много, словно студент пытался побить мировой рекорд по количеству ошибок в эссе. Если и не побить, то создать такую номинацию он однозначно мог. Не было бранных слов, не было излишней экспрессии свойственной ему - только разочарование. — Мне жаль, Михаил Александрович, — преподаватель с нескрываемым удивлением посмотрел на мальчика и вопросительно вскинул бровь, — вы ведь правы, всегда были. Такого отчаяния в голосе ранее ему не доводилось отмечать у Джереми, юноша был всегда перевозбуждён в крайней степени, отдавая предпочтения резким высказываниям и оскорблениям. Глаза невольно забегали по помещению в поиске того, что могло бы более или менее разбавить напряжённую атмосферу. Кабинет Михаила Александровича не был уютным в привычном понимании этого термина, по большей части в нём преобладали тёмные оттенки древесины, разбавляемые лишь большим окном почти до самого потолка по типу офисной планировки. Стеллажи напоминали те, что располагались в его кабинете дома, но были завалены в основном документацией и стопками студенческих работ, нежели литературой; этот контраст был символичным, он словно отделял его профессиональный и личный образ также как и голую номенклатуру от художественных очерков. Рядом с замшевой красной софой на небольшом кофейном столике расположился электрический чайник, стоявший на двух крупных учебных пособиях, слегка прикрытый разросшимся до небывалых размеров декабристом, усыпанного приторно-розовыми цветками. Мужчина встал из-за массивного стола и щёлкнул по чайнику, заставив его заполнить помещение громким звуком нагрева воды. Минуту он просто смотрел на начавшие появляться в воде пузырьки, прежде чем, собравшись с мыслями повернуться к поникнувшему студенту. — Литература это не твоё, Дима, — голос Михаила слегка смягчился под грустным взглядом юноши и приобрёл более человечную окраску, не свойственную его грубой речи в повседневной жизни, — но это не означает, что ты бездарен. — Бездарен.. — В литературе - да, не спорю. Но ты хорош в других вещах, — Михаил подошёл к сгорбившемуся от стыда мальчику и сел напротив него на свободный стул, снимая очки и машинально начав вытирать их краем рукава белой накрахмаленной рубашки, — твоя харизма определённо притягивает людей, а спортивные достижения тем более. Ответной реакции от студента не последовало, вновь погрузив массивный кабинет в тишину, нарушаемую лишь воем кипятка, оборвавшегося лёгким стуком механизма для нагрева. — Прочитай мои правки, твоя работа тем не менее лучше прошлых по структуре, — голос Миши стал ещё тише, став чуть выше шёпота, — не отчаивайся, ты действительно хороший человек и это самое главное. Парень расплылся в широкой белозубой улыбке и вытер нос тыльной стороной ладони, прежде чем тихо и искренне поблагодарить Михаила Александровича. Его запланированный перерыв для сортировки эссе по выработанной годами личной системе был потерян окончательно, но это время смогло стать чем-то намного большим чем простой работой. Пока он сидит с кружкой горячего чёрного кофе в руках, чья дымка иногда заставляет очки покрываться пеленой, и объясняет спокойно свои корректировки по работе Димы, Миша определённо ощущает себя счастливее, чем при проверке новых заданий. ... Остаток дня пролетел к удивлению для Миши стремительно, ввиду чрезмерной пятничной нагрузки и внеплановой консультации с одной из студенток по её дипломной работе. Девушка, очевидно даже не начинала разрабатывать концепцию своего выпускного проекта, но упорно сохраняла вид ответственной старшекурсницы, совершенно случайно забывшей свои наработки дома. На эту очевидную ложь он, хоть и не повёлся, но всё равно помог всеми усилиями юной писательнице с выбранной темой; уж слишком идея была похожа на его собственную статью о батальной прозе времён Великой Отечественной войны. День настолько вымотал бедного профессора глупыми вопросами и иными мелкими делами, даже не связанных с его специализацией, что заставил мужчину упасть без сил на собственную кровать в полном комплекте одежды и паре ботинок, словно он жил не в старой хрущёвке, а в буржуазном пригородном коттедже. На циферблате часов показывалось без двадцати минут 8; считай совсем детское время для сна. Тело упорно отказывалось от выполнения какой-либо работы по уборке дома и уж тем более готовки ужина, которым он любил иной раз побрезгать к несчастью для собственного желудка. Ранее спортивный образ жизни выработал у него привычку есть немного перед сном, работа же довела её до абсурда и вынуждала Михаила ограничиваться чашкой чая с печеньем во время проверки очередного бессвязного потока псевдоинтеллектуальных мыслей студента. Промелькнувшая ранее утром мысль о походе в бар казалась ему всё заманчивее и заманчивее, заставляя метаться между рациональностью и простым человеческим желанием отдохнуть. Заложив руки за голову и нахмурившись в раздумьях, он пытался взвесить все потенциальные "за" и "против" этого решения, рассматривая узоры на обклеенном резными плитками потолке. С одной стороны, у него определённо не было сил на что-либо связанное с продуктивной деятельностью и бездумное пребывание в квартире ни к чему не приведёт, кроме сожалений о потраченном времени. Поход в бар по крайней мере может окончиться приятной беседой и даже чем-то большим, если у мужчины внезапно возникнет желание. Гомосексуализм не был причиной для бездумного секса без обязательств после пары стаканов спиртного, в первую очередь Мишу направляло в этом деле чутьё. Это необъяснимое чувство доверия возникало далеко не с каждым, кто начинал диалог с ним и не было связано с наличием каких-либо общих тем для обсуждения. Нет, он наоборот определённо отдавал предпочтение тем людям, кто вовсе не был похож с ним по темпераменту или иным аспектам личности; возможно, это немного книжное отношение к привязанности и поиску близкого человека, что неудивительно для представителя его профессии. Суждение о необъяснимом притяжении противоположностей его раздражало своей клишированностью, но всегда оказывалось правдивым на практике. Столь приятные мысли омрачал только один фактор — пятница. Много людей, огромный шанс встретить кого-то ранее знакомого или, что даже хуже —кого-то из студентов. Как бы сильно работа не изнуряла Мишу и не втаптывало в грязь руководство, литература была и оставалась делом всей его жизни и только одна мысль о возможности потерять всё то, что было выстроено им кирпич за кирпичиком на протяжении более 20 лет казалась слишком пугающей. Но мысль о шансе просто забыть всё то, что всю неделю компостировало его мозг была слишком сладка. Ранее омрачённый раздумьями энтузиазм разгорелся с новой силой и заставил Михаила подскочить почти по-молодецки с постели и направиться в ванную комнату, чтобы смыть с себя остатки усталости. Поход в бар "Де-Грут" определённо того стоил.