‌‌‍‍

      В обмен на украденный с небес огонь люди предложили богам дары земли — драгоценные камни, самые крупные и самые красивые, какие только смогли найтись в каждом из семи королевств. Боги приняли этот дар и бережно хранили камни на небесах, но падшие ангелы, прощаясь с крыльями и нимбами, забрали камни с собой и спрятали их на земле — в шуме ветров, в безмятежности цветущих деревьев, в зыбучих песках, в высоких сводах дворцов, в буйных снегах и стойкости духа каждого из людей.       Эту сказку знал каждый ребёнок семи королевств, каждый верил в то, что божественные драгоценности скрываются где-то в мирском, в простом и обыденном, стоит только поднять голову к небу или упереться взглядом в дно реки. Кто-то видел частицу небесного царства в доме и быте, кто-то — в охоте и борьбе, кто-то — в искусном пении и чарующих танцах. А кто-то считал, что сказки нужны лишь детям, чтобы привить им верность к земле, на которой они родились, и навсегда запретить им желать большего — желать соревнования и сделки с богами.       Хёнджу натягивает тетиву и закрывает глаза. Она слышит, она чувствует кожей заблудшего оленёнка, которого выслеживает в заметённых снегом горах. Тот, несмышлёный и упрямый, всё норовил от неё сбежать, но бесконечно прятаться и убегать он бы не смог — все существа в этом мире смертны. Она глубоко вдыхает, практически не целится и выпускает стрелу, веря лишь своему охотничьему чутью — острый кончик всаживается в череп промеж оленьих глаз.       Сбрасывает с плеч бездыханную тушу возле крыльца. Запыхалась, устала, солёный пот замёрз полупрозрачным бисером в огненно-рыжих волосах. Её встречают кротким кивком, не отрывая взгляда и рук от вышивки — отрывает она сама, когда под исколотые иголкой ладони льнёт и просит утопить их в курчавом пожарище, чуть припорошенном снежком, как лисий мех на воротнике.       — И куда я тебе целого оленя дену? — у Гаиль голос мягкий, спокойный и взрослый, как будто ей целая тысяча лет и глаза её видели, как сменяли друг друга династии и эпохи. Руки холодные, кожа на них чуть загрубела и мелко потрескалась от мороза, но сердце доброе и нежное, и в нём отыскалось место для своенравной и пылкой Хёнджу.       Гаиль называла её дочерью солнца, поцелованной огнём; Хёнджу вздрагивала, краснела и прятала взгляд — так очаровательно, что всегда хотелось поцеловать самой. Гаиль целовала — сухими, жёсткими губами её губы, обветренные и потресканные до крови. Целовала стёртые ладони, целовала уставшие нести тяжёлую тушу плечи, целовала мягкий голодный живот и гладила по острым рёбрам, поднимая взгляд.       За тысячу лет, что Гаиль жила в этом мире, не было на земле женщины красивее неё — Хёнджу уверена в этом, как уверена в том, что солнце садится на западе и встаёт на востоке. Хёнджу смотрит в её глаза, порочно яркие и глубокие, и в одном видит мрак беззвёздной ночи, самой тёмной на земле, а во втором слышит шум суетливых волн самого глубокого и самого синего моря. В обжитых крепостях разноглазую Гаиль считают порождением дьявола, ведьмой, нечистой — а поцелованная огнём Хёнджу влюблена в неё до замирания сердца и не знает в мире человека чище и прекраснее.       — Может, уедем отсюда? — чуть хрипло, едва не проваливаясь в сон, спрашивает, пропуская между пальцев чёрную, что вороново крыло, прядь волос, и оглаживая голое плечо. — На юг, за море. Там жарко и душно, но никто не будет считать тебя ведьмой — тебе не придётся прятаться в глуши, не придётся заниматься одними только вышивками и домом. На юге ты будешь свободна.       Гаиль смеялась в ответ, целовала в подбородок и лишь укладывала тяжёлую голову на её плечо. На юге ведьм не убивали, не сжигали на кострах, не резали заживо во славу высеченных из дерева богов, не поили цепных собак их кровью и не скармливали забойным животным их мясо. На юге жарко и душно, но — это запах и вкус свободы, которой у запертой во вьюгах Гаиль не было.       — А если я скажу тебе, — хитрит полушепчущим голосом, поднимаясь на постели и скидывая толстую, тёплую шкуру с голых плеч, — что и правда ведьма?       На её теле — везде-везде, Хёнджу сама проверяла — мелкие завитки перламутровых рун, хитросплетённых в целые строки заклинаний на всех семи языках. Северные руны, острые и колючие, плавно перетекали в округлые восточные, оттуда в изящные с точками западные и кончались вьющимися в мягкие ленты южными. От касаний к каким-то рунам становилось холодно и сыро, от касаний к другим — в носу пахло цветами и свежей листвой. Они были чудесны — и сама Гаиль чудесна тоже.       — Будь ты хоть дочерью самого дьявола, — Хёнджу крепко обнимает её, рассыпая по острым ключицам тёплые поцелуи, — я люблю тебя и буду любить до самого конца.       Отблески пламени из растопленной печи пляшут золотом в её волосах, искорки щелкают во взгляде — так, будто Хёнджу подобно своей ведьме соткана из волшебства и магии. А ведьма, чьё тело оплетено переливающимися заклятиями, согласна любую магию и любое волшебство сотворить, чтобы никому свою поцелованную огнём дочь солнца не отдавать.       Гаиль не хочет ехать на юг — там слишком много людей и слишком многие из них положат на её Хёнджу глаз.       Гаиль не хочет ехать на юг — но, когда обезумевшие от холода и неурожая северяне берут оружие и рыщут по лесам, собирает самое нужное без вопросов и жалоб.       Они сбегают поздно ночью, садятся на лошадей и скачут так далеко, как кобылы могут выдержать. Стоит только заняться розовому рассвету, Гаиль едва не падает из седла от резкой боли в груди: их дом сожгли дотла, и взвивающийся из-за верхушек деревьев столб дыма — прощальный маяк.       Хёнджу ведёт её на юг так, будто тысячу лет знает этот путь, будто тысячу лет знает, куда им нужно, по какой дороге скакать, из какого ручья пить, в какой лесной пещере можно развести огонь и переночевать. Она охотница, она чувствует и понимает душой то, что ведьме Гаиль неподвластно, она затачивает ветки в стрелы и убивает кроликов, белок и лисиц, чтобы в ближайшей деревушке обменять на кров, тёплую воду и подсказку, как долго им ещё идти.       — Куда именно на юге мы едем? — Гаиль мягко массирует её мокрую голову, втирая в спутанные курчавые волосы масло. Приготовленной ванны им хватает одной на двоих — Хёнджу, занимая руки её небольшой налитой грудью, не жалуется, если Гаиль случайно дёргает колтуны.       — В столицу. От столицы поедем дальше, в какую-нибудь тихую глушь. Куплю тебе ткани — плотной, но очень-очень лёгкой, чтобы тебе не жарко в ней было.       — Разве на юге бывает, чтобы было не жарко? — Гаиль усмехается, но руки из её волос убирает — держится за крепкие плечи, пока Хёнджу кусает её соски и ныряет в тёплое лоно двумя пальцами.       В дни и ночи, когда селяне пускают переночевать в дома на гостевые постели, Хёнджу всегда ласкает её, всегда берёт так, словно делит ложе с богиней любви, а если отдаётся сама под умелой лаской заживших после иголки рук, то до последней капли, до несдержанных аханий и тихо срывающегося голоса, до искусанных тонких губ и раскрасневшихся щёк. В дни и ночи, когда они могут остановиться не в лесах и не в полях, Хёнджу рассказывает ей разные легенды о богах и смертных — думает, что Гаиль знает наизусть каждую из них, но всё равно говорит, мечтательно глядя в усыпанное жемчужными звёздами небо.       — Одним из камней, что люди подарили богам, был выловленный в ракушках из моря жемчуг. Из жемчуга боги сделали звёзды и подарили людям, но особенно морякам — чтобы морской камень всегда показывал им дорогу домой.       — А какие ещё камни подарили люди богам?       — Изумруды — зелень травы и листвы. Рубины — кровь и плоть. Яшму — плодородие и надёжность земли. Но самые красивые — синеву и глубину вод, сапфиры.       Хёнджу гладит Гаиль по щеке как раз под глазом, что налит сапфировым ведьмовством; под глазом, которым Гаиль может заглянуть под кожу и кости, в самую душу, где прячется потаённая правда. Гаиль смотрит с интересом — такой пересказ легенды о божественных камнях она ещё не слышала, ведь никто сейчас не знает доподлинно, какие всё же камни люди подарили богам; Хёнджу её целует, гладит по щекам и обнажённой на ночь коже, на которой переливаются под светом луны завитые в строки руны всех семи языков мира.       Их путь на юг — в королевство Солнца, в земли пустынные и сухие, потому Гаиль иногда идёт пешком, ведя свою кобылу по полям, среди трав и диких цветов. Она собирает букеты, собирает лекарственные травы, собирает всё то, чего на юге в палящем зное может не быть. Хёнджу усмехается, свою лошадь пришпоривает и скачет вперёд, чтобы взять фору и устроить им ночлег. Пока людей рядом нет, Гаиль снимает накидки с плеч и дышит — подставляя вьющиеся по телу руны солнцу и ветру. Пахнет травой и землёй. Пахнет свободой.       Быть может, ведьме и правда тысяча лет — но за тысячу лет она забыла, что такое быть свободной и быть живой. В снегах было безопасно, в бураны и вьюги её никто не искал и зла ей не делал, но не было и солнца — не было огня и тепла его дочери, не было её мягкого взгляда и бережности рук, не было поцелуев и ласки, не было её пылкого сердца и веры в то, что на юге обязательно будет лучше. Пока Хёнджу не показала ей дорогу, Гаиль не верила, что мир бывает таким широким и открытым, не верила, что открытой нараспашку может быть и она сама.       Отблески разведённого на лесной полянке пламени ласкали её спину там, где не касались руки Хёнджу. Им предстояла ещё целая долгая половина пути, но устать — от того, что мир вокруг преображается и меняется, будто чьё-то заклинание сводит с ума, и от того, что за их жаркими ночами наблюдает усыпанное жемчужными звёздами небо — Гаиль так и не смогла. Она кротко стонет и вскидывается на послабевших ногах, давая Хёнджу отдышаться, выползти из-под неё и утереть перепачканное лицо; Хёнджу улыбается, прижимает её дрожащее тело к себе и долго-долго гладит по завитым строкам рун, особенно задерживаясь на спине и боках, где написано было языком солнечного юга.       Но солнце встретило раньше — в маленькой гавани, откуда прыгнуть на корабль и плыть через синее солёное море.       — Совсем как твой глаз, — Хёнджу обнимает Гаиль со спины и шепчет ей на ухо, лаская его губами. Гаиль не прячет цветной глаз от чужих взглядов, в портовом городке и до неё, и после были и будут странные, непонятные люди, кто-то пугающий, а кто-то добродушный. Она смотрит на море, из-за которого в лёгких оседает едкая соль, смотрит на свои ноги, по колено опущенные в прибрежные волны, и хочет сказать, что осталась бы здесь, но…       Но поцелованная огнём дочь солнца уже нашла им места на корабле. Не самые лучшие, но удобные и вдали от любопытных глаз.       В конце концов, в южной столице тоже есть море, и, быть может, они смогли бы остаться там.       — Какое оно? — Гаиль поджимает коленки и крепче обвивает руку Хёнджу своими. — Южное море.       — Тёплое и ласковое.       Хёнджу крепче обнимает её и кончиком карманного ножа чертит в воздухе контуры столицы, порты и гавани, рынки, поселения, замки и крепости, военные городки. Гаиль не спрашивает, откуда она это знает, не спрашивает, откуда взяла и почему так в своих словах уверена; даже если всё это сказка, даже если всё это ложь, только бы она в пути не скучала, её сердцу эта ложь милее буйных снегов и сгоревшего в северных землях дома. Она прожила там не тысячу, но очень много лет, и этот дом был её крепостью, её защитой и опорой — а сейчас её защита и опора Хёнджу, пылкая и смелая.       Волны качают корабль, несколько раз по палубе стучит крупными каплями солёный дождь, но неделя в пути, неделя в объятиях сказок и преданий, посвящённых пустыне и солнцу, неделя в запертой каюте — и мир, словно заколдованный богами зноя и огня, преображается несказанно. Гаиль на миг забывает, как дышать, стоит только взглянуть на белоснежную столицу, а Хёнджу улыбается ей, держит за руки и обнимает, чувствуя сильно бьющееся в груди сердце.       — Я обещала тебе, что на юге будет лучше, что на юге будет свободнее, и я своё обещание сдержала, — шепчет, целуя в затылок и плечи. Гаиль отвечает совсем по-другому, жарко и страстно, тянет её к себе, даже если сухой ветер обжигает непривычную к нему кожу.       — И никому дела не будет, ведьма я или нет?       — Никому. Южане думают в первую очередь о своих делах и семьях. Если не будешь никому мешать, тебя никто не тронет.       Гаиль гладит Хёнджу по щеке и топит кончики пальцев в её рыжих кудрях.       — Откуда только ты знаешь всё это? Как будто тебе тысяча лет, а не мне.       — Ты знала север, а я знаю юг. Ты рассказывала мне о севере, о лесах и снегах, а я расскажу о юге, о пустынях и оазисах. И даже покажу их.       Хёнджу рассказывает, пока они сходят с корабля, что дальше в пустыне, где кончается богатая столица и начинаются безбрежные выжженые пески, есть чудесный дворец, построенный из мрамора и гранита. Рассказывает, что на колоннах, держащих тяжёлый свод, высечены руны, похожие на перламутровую вязь на теле Гаиль. Рассказывает о нежно-белых тканях, скрывающих проходы дворца, о зелени тонкостволых оливковых деревьев, о гостеприимстве смотрителей, что ухаживают за замком долгие сотни лет.       — Покажу тебе его! А там, с балкона, откуда видно далеко-далеко, выбирай, в какую сторону юга поедем и где будет твой новый дом.       — А если я захочу вернуться в столицу? Здесь… здесь хорошо, особенно у моря.       Хёнджу замирает, но её ладони из своей не выпускает, смотрит, словно Гаиль сказала глупость какую-то.       — Значит, мы останемся в столице. И я найду нам дом у моря.       Но пока что, пока дома у моря ещё нет, пока они ещё не навестили высокий балкон древнего мраморного замка, они останавливаются на дальней окраине, на мягкой постели и после ванны.       Гаиль лежит на чистой простыни раскрытая, совершенно голая и ждущая — её, Хёнджу, дочь солнца, поцелованную огнём, свою любимую женщину. Хёнджу после ванны распалённая тоже, но целует неспешно, терпко, глубоко, как будто не поцелует более никогда, ласкает так, как будто не сможет больше прикоснуться, кончиками пальцев крепко сжимает некрупные соски и языком ныряет в лоно, будто хочет через него всю душу выпить.       Голос в эту ночь Гаиль не сдерживает, зовёт Хёнджу, зовёт к себе, в себя и рядом с собой, касаниями ладоней и губ, поцелуями, щипками и укусами, каждой выведенной на теле переливающейся руной чувствуя в разы сильнее, чем чувствовала всегда. Устало дышит и сводит дрожащие ноги, когда они заканчивают, кладёт голову на плечо к Хёнджу и облизывает вынутые из её лона мокрые пальцы — сквозь ночную темноту её синий, налитый ведьмовством глаз сияет ярче, чем самый мощный маяк.       Сон её крепок; она не слышит ни гула всё никак не засыпающей улицы, ни шелеста занавесок, ни того, как Хёнджу тихой тенью покидает постель и комнату в гостинице. На заднем дворе её уже ждут — в крепких объятиях её двоюродного брата, который семь лет скучал по отправившейся в путь сестре.       В объятиях короля Солнца.       — Я привезла Твоему Величеству подарок, — смущённо от давней разлуки и того, каким прекрасным мужчиной сделался брат, стоило только золоту обрамить его голову. — Ты ведь помнишь?.. В века войдёт тот король…       — Что вернёт богам украденные у них камни, — брат заканчивает фразу за Хёнджу, кивает, вновь её обнимая, и крепко целует в знак большой благодарности. Хёнджу не отвечает ему — на сердце, полюбившем сапфировую глубину, становится тяжело и неспокойно. Впервые за всё время пути, хотя Хёнджу всё знала ещё на севере, когда звала Гаиль на юг, кутая её в толстую медвежью шкуру.       Дворец короля Солнца встречает её пламенем тысячи свеч, накрытым яствами столом, полным кубком креплёного вина и роскошно застеленной постелью, в которую Хёнджу может позвать любую из наложниц короля. Но она, выпив залпом три кубка, выбирает забыться беспокойным — от предательства — сном. О Гаиль позаботятся — так, как позаботились и о других камнях; Хёнджу знает лишь историю ведьмы, чьи волосы хранили в себе силу рубина, ныне заточённую глубоко в подземелье без света солнца и луны; Гаиль эта участь ожидать не будет — Гаиль последняя, кого ждали.       Южное утро застаёт Хёнджу врасплох снованием служанок и заботой о том, чтобы королевна ни в чём не нуждалась, разодетая в мягкие к телу шелка (но не настолько мягкие, какими были губы её ведьмы). При свете дня король Солнца ещё более красив и опасен, но в его тёмных глазах никогда не промелькнёт сапфиоровое ведьмовство — Хёнджу дёргает плечами, на которых перезвякивают тонкие золотые украшения, но отогнать мысль о том, что ищет свою ведьму среди простых смертных, не может.       Чудесный дворец, высеченный из мрамора, о котором она рассказывала Гаиль, — древний храм, в котором люди, собрав воедино дракоценные камни, самые крупные и самые красивые, какие только смогли найтись в каждом из семи королевств, подарили их богам. Храм, в котором люди впервые протянули руки к небу и воззвали, оставшись услышанными и принятыми. Смотрители, сменяя друг друга в годах и поколениях, ждали этого дня целую тысячу лет, что камни были раскиданы по свету и всё никак не находились.       — Мы увидим и узнаем отсюда? — Хёнджу берёт брата под руку, опирая усталую голову на его плечо. На ней песчаный шёлк и золотые нити, на ней — подгибающая плечи тяжесть не оленьей туши, но долгой и утомительной лжи, в которой она сама забылась и сбилась с пути. Семь лет назад, скрывая рыжину кудрей и пробираясь на торговый корабль, она до дрожи в пальцах любила брата, единственного, кто у неё остался. Сегодня, семь лет спустя, вернувшись с севера и привезя с собой божественный сапфир, она тоскует по Гаиль, по своей тысячелетней ведьме, на чьём теле языком южных рун переливались слова искренней и трепетной любви.       Точно так же, как Хёнджу чувствовала на охоте несмышлёного оленёнка, сейчас она чувствует кожей разведённый на алтаре храма костёр — для сапфира-Гаиль и других драгоценных камней, что вернутся на небо к богам спустя тысячу лет после того, как были украдены. Брат обнимает её, складывает стёртые от меча ладони на её спине, и ей кажется, что от него пахнет дымом и пеплом.       — Ты увидишь и узнаешь, моя королевна. Лишь посмотри на своего короля.       Хёнджу смотрит, глаза обращает к глазам — и не лишается чувств потому, что её крепко держат в руках. Его глаза, ещё вчера благородно чёрные, какими были у всей тысячелетней династии королей Солнца, переливаются блеском драгоценных камней — жемчужный перламутр сменяется изумрудами, изумруды сменяются рубинами, а рубины, становясь в переходе нежными аметистами, наливаются из самой глубины сиянием сапфира. Ей не нужно ждать, пока алтарное пламя разгорится — она, уставшая с дороги и утопившая печаль в креплёном вине, проспала это ещё на рассвете.       Её король уже совершил сделку с богами и получил в благодарность каплю благословения. Её король, её двоюродный брат, её любимый мужчина. Тот, кого она выбрала, тот, ради кого оставила ради завершения легенды любимую женщину (любимую ведьму).       В его глазах блики драгоценных камней сменяют друг друга, в его руках крепнет сила, что удержит власть на ещё одну тысячу лет. От его губ, когда он целует Хёнджу, пахнет дымом и пеплом, а она…       Она слышит, как на небе одна за одной меркнут звёзды.       Она чувствует, как для неё разверзаются двери жгучей преисподней.       Где-то там, заживо сгорев во славу богов и легенд, её теперь ждёт Гаиль.