Жить о смерти

Бабуля моя не говорила мне в детстве быль; пред сном ведала она мне лишь сказочные легенды, узнанные ею от путешествий по скромным городкам вблизи страны, в чём ушла её, когда-то казалось, вечная молодость. Вот и одна из них, что впилась в подкорки моей головы пьяней, да чётче остальных. *** Не на этом, на ином веку девушка жила, чьи локоны извивались в сером цвету, а платье, как истомой для глаз, было бело, словно день. Красива та была, точно отрок Венеры, но как птица-ворон меж светлых пшеничных полей, где был её покой, и куда сбежала она от людей нечистых. Судить, верно, о том далеко не ей, но были те не чище неё, хотя бы так. На руках её залежала копна жатвы, а босые ноги кололись о ветви древ, вынужденные опасть, пока вели деву к дому и семье, ютившей ту за службу в полях. И сын хозяев полюбил её от глубокой души, и скот их ласков оказался. Сердце её там единой стихией пылало, а очи – лихим, несгашенным огнём. Сошла та с пути ниндзя давнего, тренировок и боёв, убежала в край подальше, покуда сил хватило, но стихия с нею осталась, и думала тогда милая, что не станет угроз её радости вновь. Смерти она, как пламени опасалась, и оттого бежала от Госпожи с косою прочь, в руки ветрам ласковым бросаясь. Неизвестно до сих лет, с коими суждениями казнит людей судьба, да только встреча однажды случилась на тропке жизни её с молодым человеком, поражённым планом кражи. Не одно у него было сердце, несколько, да лишь за одно его в бою потерянное должны были отплатить другая-другой, своим, дабы прибыл тот в привычное нечеловеческому бессмертие, число собственных восстанавливая. И подвернулась тому девушка, умелая, с оставленными следами, вынужденная отдать тому своё единственное. Богат на внешний вид был он, да на любовь нищий; стал беспощаден тот от злоб испытанных, холоден был его мозг, его чувств ком. Была тогда юная в полях, песни лили её губки, а шаг непринуждён, без опаски. Вышел тот на неё, наслышанный, вдруг блеснул глазами лиловыми, (и только их та и увидела), подкрался, обнял сзади по-злому... И рянула кровушка по женским одеждам, а в попытке её борзой противиться та лишь гнев его малый побудила... Так и пролились от чужой жажды первые слёзы с глаз её. Так и лишиться деве было дано сердца стихийного, что изнутри неё было годы эти. Так и умерла она, одаривая жизнью другого, чьего лица не свидела, распластавшись по жатве, собраннной ею снова в одно утро. Не успела та стать помолвленной с сыном хозяев, не успела поцелуй отдать первый – пала к посторонним ногам, глупая, с одной только просьбой безмолвия, чтоб это был не конец... *** Ветер ласково нёс той птичьи трели, по щекам проносясь, а травы с любовию принимали чужи ступни. Не понять было деве её нахождение сия минуту и не знать, жива ль она иль да рай это... Память её сохранила лишь пёрст чужих, мужских цепкие касания, от коих ту тут же передёрнуло, как от мороза зверского. Перерождённая дева не желала боле знать печали, но гадала в ужасе здравом: он же её сыщет, всё неизбежно? Он же найдет ту по следу? Но всё же отрицала. Спрячется она из побуждений внутренних и заживёт получше, чем было. Делов-то! Ведь нацелилась та ухватиться за жизни своей отрезок, нацелилась не упустить того... Хотя б из памяти о своей судьбе несчастной и первой смерти. Ушла та в леса широкие, близ к рекам глубоким, где стихию новую, незнакомую развивала в сердце своём вдали ото всякого беспощадного. В одиночку стало быть и легче, и трудней в одно время, да не находила она выхода другого, нежели этот, хоть и барахлила её головушка, а мысли путались и чувством тревожным отдавали. Не убежать девушке, когда живёт в нём сердечко её бывшее, стихийное, и повязаны они, как канатами, сквозь время. И что ж не уймется этот юноша? Отчего в сражениях тот себя находит, блистая мгловолосьем, да надменным чувством, окаянным, которое наружу выносит?.. К сожалению, глумился Всевышний над девой, и даже ангелам не было по силе той помочь. От потерянного в бою сердца мужского, стихией воды обручённого, отыскало внутреннее его чутье девушку у водоёма, поведя хозяина к той. Нуждался он в сердце её, в стихии его. Вновь, одолжение словно. Связь внутри их крепкостью произрастала, а жизнь бессмертная была желанна Фёдором ради цели его нерассказанной. Шёл он к ней, ведомый привязкой, одну только ночь, упокоив порезы по своим шейным изгибам от множества ветвей грубых, временем. Привели ноги его к поляне, где у ручья дева сидела, чресла, да низ ног укрывая платьем. Думы её вливались в природу подле, а смирение ковало в той надежды о счастье. Но лишь до первых травы шелестаний за её спиною, да первой паники, брошенной к ногам её так же, как однажды рухнула она к его. – Здравствуй,       – не боле, чем от воспитанности вынес тот приветствие в голос томный, удостоив, наконец, деву с предрешенною на века судьбиношкой видом лица своего. Вздёрнулась она в страхе, встрепенулась тут же, на конечности поднялась, готовая к бою для себя бесполезному, да надобному девушке хоть бы для попытки жизнь продолжить... Завязалась бойня, что для него – от страсти бессмертия, с забавою, но для неё – от выжить стремления, с крупицею веры, да испугом неписанным пред смертью. Запомнился ей лик мужской вовек: его блистающие сиреневым очи в выражении издёвки, чуть длинный волос, мозолию покалеченные пальцы... И битва, неравная, не от честного чувства и цели. На миг ей и казаться могло, что тот обессилен, повержен на секунду, но право на ошибку той одно лишь было, и совершила она ту, лишившись жизни вновь. И, проклясть ирода расчетливого не успев, глаза её сомкнулись. Сердце, водной стихией богатое, на сей час у него, а наследием той пусть станет лишь струя кровавая по цвету, как соломенная ягода , что белоснежную кожу окропила и болью сжала её последние мгновения... *** Щебетание птиц над слухом её затихало, ниже становилось, ворчливей. Ветра поднимались, волосы женские ворочая, буйствуя, о тоске напоминая деве с минут её первых. Было то всё, как петля временна́я. Неясно ей было, да не понять хоть сквозь дни, которое время утекло до пробуждения её, перерождения вновь, да лишь не рада она тому была, и промелькнуло суждение вдруг в голове девичьей, что легче ей стало б этот мир покинуть навсегда, нежели существовать и вновь да вновь веки раскрывать не для себя. Увидит ль белый свет ещё такое? Чтоб одно бессмертие, мучающее, данное деве даром, угождало б бессмертию другого, кое тот лелеял и сохранить жаждал на десятилетия вон, наперёд? Не знала та, что поделать, дабы новой кончины избежать от сердца её со стихией новою земли украденного... Не знала та, как зажить заново, да без воплей внутренних от страха. Да без смерти на коротком пути. Да без участи, в узде держащей... И ринулась дева странствовать, города покидая в пешочных шествиях, портов достигая чрез долгие сутки. Надежды её, как огни свечей воздуха дуновением, гасли, да только были ещё в груди её, затаившись чуть и затихнув, как зверьки малые. На палубу размашистую взобралась та корабля чужого, в низшем помещении упряталась и, думалось ей, была такова... Да сыскали деву скоро, вышвырнули, словно щенка, на берег ближний, не песчаный – земляной – так и на судьбы произвол. Гроши единственные, что в кармане её тогда были – верования в выживание свое, но ни монеты от материальных счастий. Сбилась с ног она на поисках приюта, так и улегла под небесами чистыми, мирящими жизнь её со смертью. Уснула дева невнимательно, потеряв силёхоньки от скитания сегодняшнего, так и убита стала ночью с целью той же – сердце юное заполучить. Глаза мужчины-вора и в сумерках видны были, как подсвеченные. Не грела его судьба, не думайте. Гневались на него, да мстили, руку поднимали, и тот ответ давал, и всё б ему было ровно до злости малолетней, не его, пока родителей своих мальчик не сыскал в один вечер, мглою покрытый, окровавленными дома. Юность вся его прошла в грёзах злых, чуть тлеющих, и в действие пришёл, как силу набрал он несчитанную, во благо неясных ни единому планов и мотивов... И подчинены теперь жизни других лишь его эгоизма руке. И подчинена ему теперь дева бессмертная, сгубленная во сне под дрожь в теле умирающем, что распалась по тому, словно язва, оспа... *** Ветер ураганный над нею нёсся, как не в себе был, а птичьи вои уж больше на скрежет походили, на звон, как по стеклу мальчуганской рогаткой.. Будили они деву, в сердце её застревая криками своими, словно на казнь приведённые. Тучи сгущены были над тельцем, а очи той распахивались к её собственному ужасу, пока меж долей, выпавшей её жизни, и адом ощутимо стягивалась пропасть. Оглядывалась бессмертная испуганно, как из гнёзд птенец, а ногти ручонок её в землю впивались, в хворост ту превращая. Сохранила память её всё отчужденное, всё, что убивало тело её, да душу, и казалось девушке тогда, будто теряет она рассудок, сходит с ума. Схватывалась она за макуху, пальцами скребла по ней истерически, слезам поддавалась множественным, ветра плачем разгоняла... На колени она упала, до того поднявшись твердо, да взмолилась, глядя в поднебесье тёмное: – Господи, за что мне эта доля?! За что ты жизнью меня такой одарил и казнил? За что мучиться велел вечно от рук незнакомца?! Вопрошала та впустую, без ответа под моря шумы и волн битьё бесконечное. Отвлекло оно ту за момент, дыхание ровняя, пока разум её бессильный образ мужской, ворожащий не отпускал. Подняла она колени трясущиеся, сплела рук своих персты и поплелась к прибою безжалостному, мыслями вскруженная... Вывела ту тропа протоптанная к скалам высоким, к воде чистой, пока отдалённо для девы в небе гром звучал, далеко распадаясь. Глянула она вниз, воздух затаивая... «Может же, убийством себя я нанесу тому бессмертному хоть да какой удар?»,       – шли ходуном той предплечия, а после и туловище, словно волны под течением внизу диким, от неё в шаге; слёзы, как факелы горячие, утекали от той по коже, а удачливые из них самые – опадали в море широкоплечее, ко дну слетая, –       «Кончай с собой иль не кончай – всё повторится, всё же развернется по кругу вновь. Раз не я, тот другую найдёт, но с перерождением своим новым, я – его нужда». – Не смей делать шаг,       – разбил уже не чуждый глас, за лопатками девы вставший, на что ей осмелилось обернуться, глазами ненавидящими уставляясь в другие, ненавистные. Сверкнула молния. – А иначе что?,             – вякнула та хрипло, сорванно, безжизненно, на что, близясь и шансу увернуться не оставив, пролил он её кровь не в первый раз... Иль не противилась она вовсе? Не находила смыслу в том? Смерть становилась той почти не боязна, напротив, в друзья тесалась, теперь преследуя её вовек... Слёзы её уже убыли, как водица проточная в суху землю, а сердце её отдано снова оказалось, как при клятве влюбленных у алтаря... Всё равно. *** «Всё равно», – говорилось мыслью молодой, как, осознав перерожденность свою вновь, дева на траву улеглась, с безразличием страшным наблюдая, как ураганные ветра, с севера снесённые, стволы древесные разламывали над нею, да птичьи крылья в себе разрывали, пернатых снося по своему направлению... Небеса без просвета днём и ночами стояли, а девушка, уста размыкая под капли дождя, лежала пятью днями беспробудно, палача ожидая своего на земле обещанной. И взошел он к ней, потрепленный непогодою, смерив ту презренным, осядающим в горле взглядом... Связь их, некуда крепче, свела сердца их стихийные, ценные, под ливнями пасмурными. – Убей меня, – поднимая голос простуженный промолвила та, – всё равно не жилец я, всё равно сгибну, отдавая сердце тебе, – и отвернула голову свою она от Федора, пуская слезу последнюю, – всё равно смерть за мной хвостом. Не видела та, но словно мускул дрогнул в лице его непощадном, словно брови его гуще стали, изгибаясь чуть... И всё же занёс тот удар неслабый на изнеможденную жизнью, что, ране смерти боявшаяся, сейчас была на неё как две капли похожей. И кровь тогда точно текла неспешней, и солнце тогда точно протянуло слабый луч.