-

      — Я должен был быть рядом с тобой в тот момент, — произносит Ханма хриплым шёпотом, ставя открытую банку пива рядом с мемориалом, на котором высечены иероглифы знакомые. Лицо, губы потрескавшиеся от холода, трогает ухмылка нездоровая. — Насколько больно тебе было? Ты боялся? Хотел ли ты видеть меня в тот момент? Хотя, возможно, ты думал о Хинате. Я бы не удивился, она ведь была твоей нежнейшей мечтой, так? — Шуджи по губам шершавым языком проходит. Подсаживается ещё ближе к камню могильному, лбом в него утыкаясь, как может уткнуться убитый горем человек в чужое плечо. — Знаешь, иногда я думаю. Думаю, может, мне броситься под грузовик? Мне хочется понять, что ты чувствовал. Какую боль. Какой страх. Но, наверное, твоих эмоций я бы повторить не смог — тебе было зачем жить, мне же, как ты, возможно, видишь с небес, особо незачем. Помнишь.. помнишь тот свой вопрос? «Почему ты следуешь за мной, Шуджи?» Спрашивал меня об этом ещё и тогда, когда напился впервые, и там, на крыше. Такой забавный… И мой ответ, скорее всего, помнишь. — Ханма замолкает, пребывая в абсолютной, кладбищенской тишине некоторое время. Может долгое, может нет. — Не думал я, что это наступит так скоро. И дальше бы думать не хотел, знаешь? Совсем бы не хотел… — Вдох судорожный, холодный, ночной осенний воздух сковывает легкие и внутренности болезненно, но он, кажется, даже не обращает на это внимание. — Ну-с, будем говорить до утра-а-а. О Боге смерти и Клоуне…              Кисаки не чувствовал ни холода, ни тепла. Он не чувствовал ничего, кроме остатков разъедающей меланхолии. Смирился ли он? Вряд ли. Мог ли он что-то сделать? Сомнительно, очень сомнительно. В этой ситуации его ум — шутка обыкновенная, никому ненужная, пустышка. Ты призрак, Тетта, неупокоенный дух, ждущий неизвестно чего для того, чтобы наконец оставить этот мир, мир, что стал таким бренным, когда не можешь ощутить холод приближающейся осени, моросящий дождь или же когда не можешь прикоснуться до человека. До человека, что прямо сейчас сидел у твоей собственной могилы. Разговаривал с тобой, понятия не имея, что ты все слышишь. А от услышанного по телу, будь оно физическим, наверняка пробежали бы мурашки. Тетта сидел совсем рядом с Ханмой, их плечи почти соприкасались, но все, что мог ощутить Шуджи с этой стороны — слегка пробирающий холод, но не то чтобы он обращал на это внимание, не то чтобы придавал мистическое значение, а по-иному Кисаки и не мог заявить о своем присутствии. Насколько он знал и понимал, а понимал он о загробной жизни маловато, всё ещё, какой бы это год его смерти не шел. Легче не стало. Тетта подбирает колени к себе, ложится на них, повернув голову на Ханму. На морально убитого Ханму — таким он и выглядел, слишком сильно погас огонь в этих глазах. Хотя, может, в их первую встречу он тоже был таким. Нет… не был. Тогда он ещё ничего не потерял, приобретя, а теперь он, может быть снова, может быть впервые — ощутил горечь потери. И Тетта хотел бы ответить на эти его вопросы, никогда больше не подпускать Шуджи к пешеходным переходам, учитывая его мысли, но все, что он мог — слушать, тоскливо смотря на него, сливающегося с фоном, с темнейшим небом над их головами, в своем-то темном худи и прядями не менее светлыми, ниспадающими на лицо беспорядочно. Он вообще за ними следил? Если нет, то зачем отрастил? Безобразие, — думает Кисаки, и такие обыденные, мелочные мысли помогали сохранять спокойствие.              — На самом деле, ты давно знал ответ, Кис. — Сразу же после следует горькая усмешка. — Ещё тогда, почти в самом начале… я сказал тебе. Сказал, как сильно ты влияешь на мир вокруг для меня. Сейчас бы, ты наверное, и не вспомнил. Но это факт. Это серое, безобразное и бесформенное место… всегда обретало краски только благодаря тебе. Всегда становилось чем-то большим, чем белый шум на фоне. Ты убедил меня в том, что жить не так уж и паршиво бывает, знал? Что даже делая обычный вдох, можно получать удовольствие, потому что я дышал одним с тобой воздухом. Дышал полной грудью, ощущая, что воздуха не хватает, и вряд ли я мог надышаться наперед, чтобы чувствовать эту эйфорию и дальше. Не смог, как видишь, еле дышу. Легкие сводит. — Шуджи не выдерживает, достает из кармана кофты пачку сигарет, вынимает одну, закуривает, провозившись с едва работающей зажигалкой несколько лишних секунд. Молчание длится ровно столько, сколько нужно было парню для того, чтобы затянуться и неспешно выдохнуть облако пыли. — Не от сигарет, не подумай, не спеши ворчать, если ты вообще это слышишь, Кис. Но даже если нет, то должен же я где-то и кому-то выговорить это? Пусть даже… камню.              Плечи Ханмы начинают подрагивать, и отнюдь не от осеннего холода.              — Хотел бы я, чтоб мы выросли, чтоб ты вырос, исполнил своё желание. И пустил бы мне пулю в лоб, поскольку пешка больше не нужна, а как свидетель я знаю слишком много. Так было бы куда проще… Куда проще, Тетта. Это был один из моих желаемых сценариев, как мне казалось, наиболее реальных. Потому что мечтать, что ты остынешь к Хинате, было бы слишком, м. Просто слишком. Но, честно? Я надеялся. Надеялся, что ты заметишь, что я к тебе чувствую. Хоть когда-то. Что хоть когда-то позволишь поцеловать тебя трезвым. И нет-нет, выпивший ты просто чудесен, но… сам ведь понимаешь, да? Надеюсь, что да. Это так забавно. Ты столько всего знаешь, для тебя нет невозможного, но в отношениях и чувствах ты был таким придурком. Я любя, честно.              Шуджи улыбается кривовато, улыбкой дрожащей. Выдыхает судорожно, затягивается вновь, нервно, несколько раз.              Кисаки, застыв, вслушивался, впитывая своим несуществующим разумом то, что только что услышал. И ему хотелось бы иметь яркий эмоциональный отклик, но, кажется, эмоции отмерли быстрее, чем что-либо ещё. Он чувствовал их как что-то совершенно отдаленное, как дальнее эхо, осадок какой. Так что он был благодарен возникшему перерыву в виде тишины, прислушиваясь к себе же, к шуму листвы вокруг кладбища и звукам ночи. Стоило согласиться — природа благоговела умершим, подстраивалась под их состояние эфемерное, неуловимое, холодное. Тетта прикрывает глаза, сжимает губы. Действие, которое он запланировал, было глупым, скорее всего. И скорее всего у него ничего не получится. Но Кисаки было всё равно. Глаз не открывая, дыхание, — он, пусть и был призраком, не мог избавиться от привычки дышать, — приостановив, заваливается в сторону Ханмы. И по логике он должен пройти сквозь него, упасть на землю, как на перину, но. Но. Но он чувствует, как чужое, теплое плечо становится опорой, как тело человеческое замирает, а сердце, — он так хорошо слышал биение его сердца, — пропускает удар. Ханма не дышал практически, сигарета тлела в руке, а взгляд его, Тетта глаза приоткрыл, взглянув, в одну точку был устремлен.Шуджи застывает весь, всем своим существом, брошенный в ступор и потерянный от такого неясного и неосязаемого, фантомного ощущения чужой тяжести на теле, как если бы кто-то оперся о его плечо. И может быть нормальной человеческой реакцией было бы вскочить, пытаясь сбросить с себя что-то, но Ханма не спешил. Он не двигался, дышал через раз. Рукавом утирал подзамершие влажные дорожки с лица, от глаз до подбородка.              Кисаки не пытался ничего сказать, это было бы бесполезно, он точно знал. Но сильно, как только мог — обнимал чужую руку, словно это всё, что у него осталось, помимо блуждающего мертвого сознания на грани с живым и неживым.              — Значит, ты все-таки слушал? Ну, или я совсем умом двинулся, ха..              Это не звучало, как шутка над самим собой. Скорее — смирение какое-то, отчаяние.              Думай как хочешь, — мысленно отвечает Тетта, крепче вжимаясь, носом зарываясь в чужую кофту. — Только не реви. Раздражаешь, бесишь меня, даже мертвого бесишь, и я так тебя ненавижу, что…              Будучи бестелесным духом, он плакал впервые.              Что не убил бы тебя, а заставил бы пройти весь этот путь с собой, раз тебе так отвратителен этот мир.              Если бы мог.