Глава третья

Проведя урок, я отпустил класс на большую перемену, а сам, как обычно, уткнулся в журнал. И вдруг слышу краем уха голос одной из учениц: — Мирослава, ну зачем ты в такую жару паришься в этой шерстяной душегубке? У тебя же вроде мама богатая — машину за тобой каждый день присылает. Неужели ж платье полегче тебе не купит? Не услышав ответа Мирославы, я поднял голову. Девочка сидела, низко опустив голову, и молчала. Ее однокласснице это надоело, и она, пожав плечами, встала и вышла из класса. — Ребята, погуляйте пока, — попросил я нескольких учеников, которые не успели еще выскочить на улицу, где сияло по-летнему жаркое солнце. — Мирослава, подойди ко мне, пожалуйста. Когда все без возражений вышли, она медленно встала и, явно превозмогая страх, выполнила мою просьбу. «Почему ты всех так боишься?» — чуть было не спросил я, встав из-за стола и взглянув прямо в тускло-серые глаза девочки. Но вслух всё же произнес то, что казалось мне более важным: — Мирослава, зачем ты себя мучаешь? Тебе же неудобно в этой теплой одежде, правда? Так почему ты не наденешь что-нибудь полегче? Или… у тебя плохие отношения с мамой? Конечно же, она потупилась и ничего не ответила. — Если мама плохо с тобой обращается, — продолжал уговаривать я как можно более мягким голосом, — надо что-то делать. Ты всех боишься — я же вижу… Скажи мне: она обижает тебя? А если дело не в ней — почему ты носишь эти шерстяные платья? Ответа не было. Мирослава лишь вцепилась пальцами обеих рук в ненавистный плотный подол и ещё ниже опустила голову. Устав ждать, я осторожно, одним пальцем, приподнял подбородок девочки. И увидел, что глаза у нее никакие не серые, а пронзительно-голубые. Резко отшатнувшись от моей руки, посмевшей тронуть ее кожу, она вдруг завела руки за спину. И я услышал резкое «вж-жик!» расстегивающейся молнии… В следующую секунду платье уже лежало бесформенной тряпкой около ее ног. Как я и подозревал, больше на ее теле не было ни одной ниточки. Тогда я уже не один год прожил без женщины: как ушла от меня Оля — так и не заводил ни с кем отношений. А тут… Бумаге признаться можно: в первый миг меня чуть не охватило желание. Но его сразу же прогнал ужас. Ужас, смешанный с болью. Мне будто пронзили сердце чем-то острым и горячим… — Кто… — еле слышно прохрипел я, обретя наконец дар речи и способность хоть что-то соображать. — Какая мразь могла… сделать… Тут меня стали душить слезы, и я, чтобы не дать им волю, глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Руки Мирославы дрожали. Платье, в которое можно было бы вцепиться, по-прежнему лежало на полу… А я всё смотрел и смотрел на ужасные — хотя и явно давние — шрамы, которыми были покрыты ее руки, плечи, грудь, живот… Заканчивались они лишь на бедрах. От длинных, но неглубоких порезов шрамы остаются совсем другие… В ее тело втыкали что-то острое и очень тонкое. В живое детское тело… Мирослава тоненькими пальчиками стерла с моей щеки большущую горячую слезу. Уткнулась лбом мне в грудь… Я, не касаясь обнаженной спины девочки, погладил дивную золотистую косу. Прижался на мгновение губами к ее макушке… И тут произошло то, чего следовало, вообще-то, ожидать. — Что это такое?! — прорезал гнетущую, наполненную вопросами без ответов тишину истошный визг Раисы Андреевны. — Что, я спрашиваю, здесь творится?! — Ничего, — устало вздохнул я, мысленно удивляясь собственному спокойствию. — Я увольняюсь. А на Мирославе женюсь. Сегодня же. Быстро подобрав с пола платье и напялив его кое-как на девочку — хотя молнию всё же удалось нормально застегнуть, — я взял ее под руку и невозмутимо повел к двери. А Раиса Андреевна так и осталась стоять с открытым ртом и выпученными, словно у жабы, глазами.

* * *

Мирослава беспрекословно подчинялась мне. Как я понял впоследствии, она была слишком потрясена диким криком Раисы и просто не соображала, куда ее ведут, и что будет дальше. К тому же ей было не велено ничего о себе рассказывать. Поэтому-то она — беспомощный, совершенно сбитый с толку ребенок — и позволила мне довести ее до роскошной машины, что уже стояла за школьными воротами. Шофером оказалась миловидная молодая женщина. — Что случилось? — обеспокоенно спросила она, лишь завидев нас с Мирославой. — Я хочу видеть ее мать, — ответил я, чуть было не брякнув «чтобы просить ее руки». — Но… — отведя взгляд, забормотала девушка. — Видите ли, мать Мирославы сейчас очень занята. Вы не беспокойтесь — я довезу ее до дома, там о ней позаботятся. — Дело очень важное, — твердо произнес я, глядя в растерянное молодое лицо. — Важнее каких бы то ни было встреч и совещаний этой женщины. Я хочу ее видеть. Прямо сей-час. — Я напишу ей сообщение… — поколебавшись еще пару секунд, протянула девушка. — Вы… наверное, классный руководитель? Я молча кивнул, всё еще бережно сжимая дрожащий локоть Мирославы. Ответ пришел быстро. К счастью, подумал я, ей всё-таки не наплевать на дочь… — Садитесь, — сказала девушка-шофер, пряча телефон. — Мирослава, не забудь пристегнуться. — Я тебе помогу, — поспешно произнес я, на мгновение — всего лишь на мгновение! — коснувшись дрожащей руки девочки. Рука молниеносно отдернулась в сторону. Будто от удара током… Боится… Так безнадежно, до ужаса, до безмолвного крика боится… «А на Мирославе я женюсь», — зазвенели в ушах собственные слова. А слово-то — не воробей… Теперь не отвертишься. Женись, Василий, на шарахающейся от людей — всё-таки больше от мужчин! — девочке… Хотя ей уже семнадцать должно скоро исполниться… Но всё равно она — всего лишь несчастный, боящийся собственной тени ребенок. Ребенок с искалеченной душой. С изуродованным телом… В голове вдруг всплыла одна из книг, которыми я зачитывался в детстве и юности. «Белый Клык» Джека Лондона… История о вот таком же искалеченном во всех смыслах существе — полусобаке-полуволке. Обо всех его тяжких лишениях. И о человеке по имени Уидон, который добровольно поставил себе почти невыполнимую задачу: излечить Белого Клыка. Исцелить раны телесные и, что самое главное, заполнить зияющую пустоту в его душе. Пустоту, где вместо животворящей любви царил губительный, разъедающий всё существо беспредельный страх перед человеком. Перед его прикосновениями… «Не зря я, выходит, читал в детстве о таком Чуде, — подумалось мне, когда мы уже въезжали в ворота роскошного особняка. — Только бы и в жизни такое было возможно… И творить это Чудо, похоже, некому. Кроме меня…»