Глава девятая

Это случилось, когда я, утомленный физическими упражнениями, собирался возвращаться к Мирославе, которая, наверное, уже заканчивала готовить ужин. Зашагав было к дому, я обернулся, чтобы бросить прощальный взгляд на наш любимый пруд. И… застыл как вкопанный. Вместо пруда я увидел неширокую речку, прозрачные воды которой серебрила только что взошедшая — круглая, огромная и величественная — луна. Вместо высокого забора, который отделял двор нашего дома от внешнего мира и позволял нам под открытым небом заниматься чем угодно, передо мной расстилалась бескрайняя, покрытая буйной зеленью земля. Перейди — или переплыви — речку, и вот он — неизведанный сказочный мир… Сначала я, крепко зажмурившись, помотал головой. Привидится же такое… Но нет — другой мир даже не думал исчезать. И я невольно сделал шаг к Речке. Что там на берегу за странный пенек? Мне показалось, или он шевелится? И тут из недр трухлявого, должно быть, пенька показалась… голова. С длинным острым носом, собранными в небрежный пучок седыми космами и круглыми, будто у филина, глазами. — Кхе-кхе… — сказало удивительное существо, сложив на краю пенька длинные тонкие руки — словно ветки. — Ух и морока — во всякую гадость превращаться… Али ты язык проглотил, Василий? Время на месте не стоит. А вы должны до рассвета управиться… — К-то «вы»? — еле-еле заставил я себя пробормотать. — Вас тут двое — али ты забыл, кхе-кхе… Тьфу, надышалась трухой — поди выкашляй… Мирославина это Речка. Родная ее. Понял? Вышел ей срок в этом мире мучиться. Выстрадала она свое… — Ты вообще кто такая? — нахмурился я. — Хотя и так вижу — ведьма… Мирославу тебе не отдам. Люблю я ее… Вот так вышло… Сомневался-сомневался, колебался-колебался все эти три месяца: люблю я свою русалочку по-настоящему, или это всего лишь жалость и желание помочь? А тут — само вырвалось. И знал я, что не вру. Любой ценой готов защищать ее. Если надо — ценой собственной жизни. — Ясен пень, что любишь, — захихикала-закашлялась Ведьма. — Иначе разве бы муки такие выдержал, как последний месяц-то… И она тебя любит. Больше жизни своей… Только не знает еще об этом. Но скоро, поди, узнает… Приведи-ка ее. Время до рассвета быстро пролетит. Некогда нам тут с тобой друг на друга глаза таращить… Она Речку свою сразу узнает. А коли не побоится с головой в нее нырнуть — сразу исцелится от ран своих давних. — Как я могу знать, что ты исцеления ей желаешь, а не подлость подстраиваешь? — холодно спросил я. — Кто она тебе, что так печешься о ней? — Я, Ведьма, своих детей не имею, — взглянула она мне прямо в лицо круглыми совиными глазищами. — Потому выбрала себе долюшку такую — о детях неприкаянных печься. Счастье помогать им найти… Хочешь знать, кто она такая — Мирослава твоя ненаглядная? — Хочу… — услышал я собственный шепот. — Тогда присядь рядом — а то голову на тебя задирать, кхе-кхе, несподручно… Так вот, была когда-то она человеком. Девочкой обыкновенной. Но так уж сталось, что утопилась она с горя. Отняла сама у себя жизнь — сокровище бесценное… Грех это тяжкий. Но дитем она еще была — не попадают дети в геенну огненную… Стала Мирослава наша русалкой. А русалки у нас, как сам ты знаешь, существа к людям враждебные… Конечно же, я знал украинские легенды о русалках. Живут эти юные обнаженные красавицы в воде: днем глубоко на дно заплывают — там палаты их роскошные, где спят они до вечера. А стемнеет — на поверхность выныривают и юных девчат и хлопцев подкарауливают. Кто любопытный окажется или охочий до молодого неприкрытого тела девичьего — защекочут и на дно утянут. Загубят жизнь юную… — Но Мирослава больно уж не хотела людей губить, — продолжала между тем Ведьма. — И решила однажды уйти от других русалок, чтобы одной жить и никому зла не делать. Но недолго так было — затосковала она страшно от одиночества. А тоску, боль ребенка невинного чую я за много верст… Поспешила я на помощь ей. И рассказала она мне про беду свою… Я ей говорю: могу помочь тебе Единственного твоего найти. Того, с которым никогда больше тосковать ты не будешь… Но придется тебе прежде испытания тяжкие пройти. — Где-то я уже такое слышал… — пробормотал я. — Да нет же — читал! У Андерсена. Про Русалочку… Там злая ведьма помогла ей стать похожей на человека, чтобы она смогла найти своего Принца. Но взамен сделала так, чтобы Русалочка всё время мучилась от боли. И отняла у нее голос… — Знаю и я сказку эту, кхе-кхе… — часто закивала Ведьма. — Да не всё в настоящей Сказке так просто, как в выдуманных. Не желала я зла никогда детям невинным. И те испытания, через которые Мирослава уже прошла, и через которые еще предстоит ей пройти, не я ей придумывала. И голос никто не забирал у нее… Али неправду говорю? «Каждый шаг — боль… — крутилась и крутилась у меня в голове фраза ведьмы из сказки Андерсена. — Каждый шаг — боль…» Жизнь Мирославы в этом мире и впрямь была сплошной болью. Не болью в ногах, а кое-чем пострашнее. Нечеловеческими душевными муками… — Неприкаянная она была, — словно ответила на мои мысли Ведьма, — неприкаянная и есть. Не принимал ее никогда ни мир людей, ни мир русалок. С одним лишь человеком — с тобой, Единственным своим — будет она счастлива… Желаешь любимой своей счастья — веди ее сюда. Вспомнит она тотчас Речку свою родную, где жила до возвращения в этот мир. До того, как я обернула ее снова младенцем, — младенцем человеческим, который в воде дышать не может, — да отнесла к людям в корзинке… — Так вот почему Мирослава нырять в Пруд боялась! — хлопнул я себя по лбу. — Если она когда-то утопилась, то должна бояться воды! — Верно говоришь, — довольно закивала Ведьма. — А нырнет в свою Речку — снова собою настоящей станет. Здесь, в Речке, ей место. Выстрадала она в вашем мире всё, что должна была. Искупила грех свой тяжкий. И тебя, милого, родного своего, нашла. Пора ей возвращаться. Не мучай ее. Отпусти домой… — И забыть? — тихо сказал я, глянув Ведьме прямо в глаза. — Просто… забыть, будто ничего и не было? Будто не любил никогда я ее? — Нет, — медленно покачала головой Ведьма. — Всем, кто знал ее, память о ней сотру. Только не тебе. Против любви истинной бессильны даже чары забвения… — Всем? — переспросил я. — А как же Маматов? Он разве не любит ее? — Нет… — снова покачала головой колдунья. — Ничего он не любит, кроме богатства своего. И всё мало ему… Перестань он над златом своим трястись — полюбил бы Мирославу по-настоящему. Как о дочери родной, пекся бы о ней. Как ты был неотлучно рядом с нею — так и он мог бы. Отца обрела бы она… Но губит богатство проклятое души людские. Калечит их пуще ран страшных, которыми тело Мирославино покрыто… Поэтому и ему я память о ней сотру. Всем, кроме тебя… Веди ее сюда, в последний раз говорю тебе. Время летит… И мне уж невмоготу в пеньке сидеть образиной этакой… Иди к дому — да не оглядывайся! Поколебавшись несколько секунд, я поверил Ведьме. Поверил ее словам о том, что моей русалочке она желает добра. А еще — мольбе в ее голосе. Видно, и впрямь тяжело ей было сидеть в трухлявом пеньке. Пройдя несколько шагов, я всё-таки — вот любопытная человеческая натура! — оглянулся. Возле пенька сидела на траве обнаженная красавица с длинными черными волосами. Сидела, неловко растирая затекшие белоснежные ноги до колен. По щекам ее, как я смог разглядеть в ярком лунном свете, катились слезы… — Дай помогу… — подбежал я к ней и взялся сам растирать нежные белые ноги. Мельком взглянул в глаза — не рыжие и круглые, как у совы, а человеческие. Серо-зеленые. Глубокие, пронзительные. Наполненные благодарностью, стыдом и болью… Значит, она обернулась уродиной, чтобы не дразнить меня. Да сил не рассчитала… — Не бойся… — сказал я, стараясь смотреть ей в глаза, а не на манящую белую грудь, которую она неловко закрывала руками, и плотно сомкнутые бедра. — Я знаю, что вам, девам сказочным, одежду невмоготу носить. Не бойся меня — зла тебе не сделаю. — Полная луна… — дрожащим голосом проговорила Ведьма. — Полная луна, как придет время, откроет тебе снова дорогу сюда. Почувствуешь, что и твой срок здесь вышел, — ступай без страха на дорогу эту… Так хорошо, что ты вернулся… А то ведь забыла тебе это сказать. Чуть беды не наделала… А теперь уходи скорее. Уже не болят ноги у меня. — Давай помогу подняться, — сказал я, встав на ноги сам, закрыв глаза и протянув руки. За них не сразу, но ухватились две нежные девичьи руки. И Ведьма с трудом, но поднялась на ноги. — Прощай… — услышал я возле самого уха теплый шепот. — Поспеши к ней… К моей руке на мгновение приникли дрожащие мягкие губы… Затем Ведьма, судя по звукам, отступила на шаг назад. И вдруг зашумели в воздухе большие, сильные крылья. Открыв глаза, я успел разглядеть силуэт огромной совы, которая летела, казалось, прямехонько к серебристой круглой луне. А руку, к которой Ведьма прижалась мягкими устами, словно жгло огнем. Но не губительным — животворящим… Уже от двух женщин довелось мне получить эту необыкновенную ласку, от которой сжималось, переполненное смесью жгучего стыда и нежности, сердце. То было наивысшее проявление женской благодарности и доверия. Веры в то, что родные для них мужские руки никогда и ни за что не причинят им боли. Наоборот — всегда помогут, поддержат, не дадут мучиться… Но в поцелуях Мирославы было даже нечто большее, чем вот такая беспредельная благодарность. То была любовь. Любовь истинная… Но мне еще предстояло в этом убедиться. Вспомнив, что нужно спешить, я побежал к дому — звать свою русалочку, которая еще ничего не знала о Чуде. О Чуде, что не собиралось, однако, долго ждать ее…