Пункт четвертый: "Не принимайте поспешных решений, которые в долгосрочной перспективе могут привести к нежелательным последствиям"

Новый ресторан, построенный неким таинственный предпринимателем, с высокого зубчатого утеса нависает над Лунным морем и как будто готовится прыгать дельфинчиком. В туманной дымке, что обступила подход к каменным ступеням и цепляется, опадая, за пролеты, обилие фонарей мешает свой призрачный свет в невнятные желтые пятна, отчего, прищурив глаза, можно ошибочно посчитать, что ресторан горит. Я живо воображаю, как где-то там, в чернильной ночи, скрипит зубами Охотник на демонов: в его, итак, непростом патруле добавилась еще одна линия обороны, которая, как проблесковый свет, зазывает всю нечисть в округе. Как бы я не пыталась себя убедить, что бинты на моих руках – этакие перчатки искусного плетения ремесленника-экспериментатора, все же выглядели они как-то непотребно. Пару раз по дороге до ресторана я рискнула поныть, чуть повисая на руке Бай Чжу, как капризный ребенок, что мне очень нужно их снять, пока боль от ожогов покалывала с каждым движением, и он, словно чувствовав это, всякий раз деликатно отказывал. – Успокойся, – наконец выдает Бай Чжу. – Ты выглядишь чудесно. Или, как ты там выражалась?

- С-с-сохраняет презентабельный товарный вид.

– Эх, нет, – я хмурюсь, поглядывая на внезапно оживившуюся Чан Шен, которая до этого безвольным боа свисала с плеч своего хозяина («Коллеги по контракту», – поправил бы Бай Чжу, умей он читать мысли). – Я сказала, что хочу сохранить презентабельный и солидный вид, чтобы никто не заподозрил во мне отсутствие всяких там компетенций. Мол, я в умении вести свое дело дам фору Нин Гуан, а не даю я ей фору, потому что жадничаю и не хочу ничего ей давать. А так я, не сомневайтесь, дорогие клиенты, превзошла бы ее, даже спустя рукава.

– Глава Цис-с-син, Ху Тао, Гос-с-спожа Нефритовая Неблагонадежнос-с-сть.

– Я уверен, что выражение «спустя рукава» имеет немного иной смысл, но как знаешь, – комментирует Бай Чжу, на мой поток сознания даже не реагируя привычной полуулыбкой, с которой до этого он встречал любые мои причуды. Он, вероятно, напряжен не менее моего, хотя ни я, ни он, не понимаем, из-за чего наверняка. Моя кисть аккуратно лежи на сгибе его локтя, а он лениво придерживает руку чуть согнутой, движимый только подобающим ситуации чувством такта. Сквозь бинты ощущаются только небольшие движения его мышц. В туфлю-лодочку прыгает мелкий острый камень, я останавливаюсь, неумышленно оттягивая его рукав, и носком стягиваю туфлю за пятку, еле балансируя. – Ты нервничаешь. – Нет! – возникаю я, агрессивно возвращая ногу в туфлю, отчего пятка обуви загибается, и весь процесс приходится повторить заново. – Я в предвкушении. Знаешь, наверное, самоубийца в похожем предвкушении подходит к краю обрыва. – Я тоже получил предупредительное письмо. Дважды. И я искренне не могу понять, чего мы оба боимся, хотя отрицать страх будет глупо. Мне тоже не по себе. – Мы не придумали отговорку, хотя меня предупредили заранее в отдельном письме. Находимся на чужой территории, да и разведку не провели заранее. А если придется бежать, то у нас есть две фасонистые дорогие проблемы, которые этому препятствуют, – говорю я, широким жестом указывая на наши наряды. Комментарий принят на этот раз с улыбкой. Я нервно оглаживаю приталенное и заставляющее меня чувствовать себя неуютно платье. Потом рука идет вверх, чтобы оточенным движением огладить поля шляпы, только заместо хватает пустоту. И если путь до ресторана в одиночестве я еще могла терпеть непривычную легкость и холодок на голове, сейчас отсутствие шляпы вызывает почти что панику, и все эти жертвы принесены в угоду эстетике: шляпа просто не подошла к платью. Можно сказать, что я снимаю шляпу перед создателем этого черного платья с рукавами-воланами, которые, если судить по красноречивой похвале, должны «как будто парить над кожей лепестками крупных бутонов», а на деле висят безвольным тряпьем. Сюин в голубом ципао птичкой вылетает с крыльца, успешно игнорируя каждую третью ступень, и по мелкому хрусткому гравию бежит в нашу сторону. Мягкими ладонями в шелковых узорчатых перчатках обнимает мое лицо и с пылом восклицает: «О, а вот и дорогие гости пришли!». Обдает меня ароматом миндаля и чего-то терпкого и травянистого, пока я думаю, когда это она успела так духовно воскреснуть. Родинка у ее левого глаза бледнеет под легким слоем пудры, чьи пылинки я замечаю и в ресницах Сюин, и на густо подведенных глазах, отчего вся она кажется запыленной и брошенной, а потому отчаянно жаждущей внимания: – Вас все заждались! – Прошу меня простить, – начинает Бай Чжу таким тоном, что прямо сейчас кто угодно без колебаний простил бы его вне зависимости от продолжения реплики. – Моя пунктуальность мне просто не позволила бы опоздать. Вопрос: как? – Это все остальные пришли раньше, – возникаю я, нехотя убирая руку со сгиба его локтя. – Мы вовремя. И оставьте вы оба эти формальности. Я предлагаю на «ты», здесь все свои. – Хорошо. Тебе коса идет больше, чем хвостики. Ты выглядишь весьма элегантно. – Да не ври, – говорю я и поправляю челку. Сквозные коридоры прошивают здание так, что с одного конца кедровой анфилады мелькает выход на дальнюю веранду, в них гуляет ноющий ветер, я вздрагиваю пару раз, минуя скрипучий порог: эта неустойчивая конструкция так и хочет рухнуть в океан и похоронить нас всех под обломками расписных ваз, сухоцветов и едой, по самое не могу набитой специями. Я единственная, кого это тревожит. – Это у нас – северная сторона, парадная, – говорит Сюин и постоянно оглядывается, мы каждый раз улыбаемся и следуем за ней, выдерживая неизменную дистанцию примерно в две вытянутые руки. – Есть западная, там палисадник с редкими сортами растений, селективно выведенными, как мне сказали местные. На южную лучше не ступать, там знаменитая «летательная» веранда. Или «летальная», не помню. А восточная сторона ресторана обделена какими-либо «наростами». Как-то так! В помещении еще и нет запахов, и пока яркий дрожащий свет рассыпается в лживых обещаниях о тепле тем, кто в этих коридорах потом будет дрожать от сквозняка, я ищу среди несчастных своих знакомых, к которым можно будет сбежать посреди приема и пожаловаться на жизнь, но скоро прихожу к выводу, что никого здесь не знаю. – Я злюсь, мне скучно, и я злюсь, что мне скучно, – говорю я в пустоту, но трое охотно ловят эти слова. Никто и не догадывается о той ментальной акробатике, на которую способен чужой скучающий разум. Особенно мой. Но этот действенный метод я для себя открыла еще в десять лет, когда ждала своего первого штрафа за нарушение общественного порядка: если вообразить, что ты – персонаж пьесы, как и все вокруг, и где-то незримые посетители театра с придыханием ждут каждой твоей реплики, любая бытовая ситуация становится в разы интереснее. – Эй! Ты чего? – шепчет Сюин, приоткрывая дверь. Между косяком и дверью прорезается гостеприимный оранжевый свет, но я стою, как вкопанная. Бай Чжу тоже смотрит на меня, приподнимая брови. Моя неуверенность как будто резонирует в нем, но он, спохватившись, выставляет руку, за которую я хватаюсь с отчаянием утопающего. – Давай. Наш выход, – с улыбкой говорит он. Я стучу по дереву на удачу, прежде чем последовать за ними и войти, наконец, в комнату.

Мертвецов у нас сжигают

Трагикомедия в трех действиях

Действующие лица:

Ли Шенли - глава семьи, владелец гончарной мастерской с незатейливым названием «Посуда Ли»; Чжан Шу - жена Ли Шенли; Ли Хан - старший брат Ли Шенли, мелкий ремесленник; Ли Юи - названная сестра Ли Шенли, суетливая особа; Ли Демин - сын Ли Шенли; Ли Сюин - дочь Ли Шенли; Ли Миншенг - сын Ли Дэмина, мрачный малокровный ребенок; Гробовщица- гостья на семейном застолье; Доктор - гость на семейном застолье; Бард-бродяга – нежданный посетитель ресторана; Змея – змея.

АКТ 1

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

(Ресторан на краю утеса. Семья Ли отмечает день рождения Миншенга, бледного малыша, что мрачно сидит у своего отца Демина под рукой и не говорит ни слова. На столе не хватает свободного места, и озадаченный суетливый официант пытается хоть куда-то приткнуть очередной салат)

Шу: Она сведет меня в могилу раньше времени. Шенли: Как удачно, дорогая, у нас тут как раз Директор Ху подошла! (Заходит Сюин, за ней следом чинно и гордо появляются Доктор с обворожительной Гробовщицей под руку) Шу: (уводит дочь на авансцену) Сюин, ну как ты выглядишь, я же просила не надевать… Сюин: Семья, прошу приветствовать наших гостей! (матери) Не знаю, я так забегалась сегодня, не успела… Шенли: Ох! Вы как раз вовремя! Хоть скажите, как добрались, а то сюда не проехать вообще никак. Ну и причуды у архитекторов, да-нет? Доктор: От нашего лица искренне благодарю за приглашение. Гробовщица: Да-да! Шу: Сама организуешь свой прием, тогда и будешь делать, как сама хочешь. А я просила тебя одеться прилично. Сюин: Пап, посади гостей за стол. Шенли: Позвольте вам представить наше семейство! Вот Шу, моя благоверная (подмигивает, но сам не понимает, зачем), Юи и Хан, мои сестра и брат, это Демин – сын, моя отцовская гордость, и… (показной вздох) Ох! Кто это? Это же Миншенг, мой единственный внук! А Сюин вы знаете. Гробовщица: (шепотом) Спорим, он хоть раз назовет кого-то тут «кровинушкой»? Доктор: (шепотом) Прошу, только не начинай. Шенли: Сегодня он у нас – именинник, потому все сейчас только вокруг него и бегают. Но для родной кровинушки не жалко! (Гробовщица фыркает) Юи: Да, все таки единственный внук, ради него – что угодно. Демин: Садитесь уже! (Все, кто стоял, садятся за стол. В центре стола безвольно лежит, исходя паром, с легкой руки официанта безжалостно разодранный тупым ножом свиной стейк, чьи пунцовые ошметки тут же разлетаются по тарелкам. В воздухе летают цветные специи, Гробовщица пару раз чихает, все, кроме Доктора, бодро восклицают «Будь здорова!») Шу: Ох, госпожа… м-м-м… Ху? Скажите, что с вами такое случилось? Шенли: Что случилось? Шу: Ты что, не видишь бинты? Шенли: Ах, а я то подумал, это такие перчатки! Простите старичка (смеется). Я очки забыл. Демин: Пап, ты, как всегда. Гробовщица: Ох, это - ожоги! Мой предыдущий клиент в печи вдруг передумал! (Взрыв хохота. Взрыв, который ударной волной не достигает разве что Доктора, Сюин и Миншенга, последний, в отличие от двоих, не смеется не в силу исключительной тактичности, а лишь потому, что выглядит так, словно его на протяжении минуты держали головой в ледяной воде. Доктор накладывает Гробовщице салат, как бы намекая ей свое внимание всецело отдать овощной нарезке) Юу: Сюин, ты вовремя, они тут что-то неприличное обсуждают! Твоя тетушка сейчас упадет в обморок. Хан: Интересно, что в Ронге неприличного? Чего я не знаю? Демин: Ронга я его знаю, как свои девятнадцать пальцев. Ему нравятся доходяги. Потом он мне сказал: «Твоя сестра пускай подумает подольше». Сюин: (понуро) Да уж… («О чем речь? – думает Гробовщица. – Придется делать вид, что мне интересно. А еще, сдается мне, в пьесе не имеется возможности обозначить внутренние мысли героя, пусть даже резонера. Им здесь безапелляционно являюсь я. Пока что стоит оставить мои внутренние монологи и всецело посвятить себя разговору.») Юи: Да-да, вот я так и сказала нашему дражайшему Ронгу. Сюин у нас девочка ветренная, ей что ни скажи – все вылетит из головы. А вам милочка, напротив, нужно больше кушать. Хотите мясной рулетик? Гробовщица: Да с такой работой аппетит как-то сам пропадает, знаете. Не могу я на горелые стейки смотреть с гладкой совестью. Юи: Ах, как так то? Я его, между прочим, из дома несла, с утра меня вон (машет в сторону Шенли) заставил подняться и приготовить фирменный мой рецепт, а вы даже попробовать брезгуете? Не дело это, дорогая моя. Гробовщица: (шепотом) Они хотят взорвать меня изнутри… Доктор: (шепотом) Умоляю, просто возьми ты этот рулет. Мелко нарежь, мы его втихую Чан Шен скормим. Змея: (выглядит довольной) А с-с-с чего ты взял, что я буду рулет? (Доктор скармливает змее кусочек мяса и листик салата. На его тарелке одни лишь овощи) Сюин: (аккуратно касаясь руки Гробовщицы, шепотом) Дамы «в теле» не нравились моему тогда еще суженому. Гробовщица: (так же шепотом) Дама «не в теле» – это гребаный призрак. (Доктор прыскает, потом тактично скрывает свои бурные эмоции нервным кашлем) Шенли: Доктор, ну если уж вам не нравится то, что тут предложено… Хм, а вы мясо не едите, я смотрю! Демин: Да, есть люди, которые не едят мясо, пап. Ты вчера проснулся? (Гробовщица вспоминает, как пыталась пойти на поводу у друга и попробовала стать вегетарианцем, но, как только она приняла на себя эту ношу, в ее радиусе весьма некстати появилась Сян Лин. «Ты так печально выглядишь, что случилось?» – сказала она тогда вместо своего классического жизнерадостного «Приве-е-ет, дорогая!», и взяла лицо Гробовщицы в ладони, обдав ту запахами экзотических специй и перечного духа, запахами, с которыми в голове возникли весьма четкие и изысканные гастрономические образы: исходящее соком мясо, слоящееся и мягкое, с колечками маринованного лука, который поливают винным уксусом и осыпают крупными градинами черного перца, а рядом покоится кусок черного хлеба с орехами: мякиш тает во рту, пока звучно хрустит корочка с горьковатым изюмом… В общем и целом, хватило Гробовщицу на три дня, а если бы она не встретила тогда Сян Лин, продержалась бы все четыре) Шенли: Я помню, мой дед рассказывал, как они с шахтерами натирали хлеб салом. А как-то даже ели ящериц, когда шахты закрыли и работы не было. Это сейчас мы живем в такое «изобильное» время, когда можно себе позволить подобные причуды. Хан: Да, но у дедушки каким-то магическим образом всегда было, что выпить. Юи: Картофельный самогон! Сами делали и сами же пили, да кто бы доказал, что именно из картофеля? А сейчас люди ничего делать не умеют. Гробовщица: Не сказала бы, что обсуждение чужих вкусов в еде сейчас уместно. Если честно, это немного… невежливо, что ли? Доктор: (шепотом) Тао, не надо. Пожалуйста. Шенли: Невежливо? Вежливо-вежливо, мы вроде как, за столом сидим, а тут обсуждение еды весьма уместно! Вот и этот поросенок свежий, умер вчера, его мой товарищ забил при мне. Раньше мы свиней и кур резали са-ми. Сами! У меня вот был домашний цыпленок, звали его Милашка Ли. Пушистенький такой, желтенький, так пищал по ночам иногда, ужас. Ему тогда пометили лапку, у нас самых шумных кур помечали всегда, чтобы их первыми пустить на еду. И когда вырос Милашка Ли в упитанного куря, мне отец сказал знаете что? Сюин: Эм, что его надо убить? Хан: Ага! Отец сказал: «Этого куря – на стол!». Я держал, а Шенли пытался голову отрубить. С третьего удара получилось! (Гробовщица смотрит на свои колени) Сюин: (тихо) Пап, ты рассказываешь эту историю всякий раз, когда дело доходит… Юи: А я так однажды попросила Сюин открыть банку с маринованным луком, бедолага ее так и оставила на столе и ушла куда-то. Пришлось просить Демина. Демин: Я в этой семье – профессиональный открыватель. Хан: (агрессивным шепотом) А Генрих, что, … (зрительный зал не слышит конец реплики) Шенли: Доктор Бай Чжу, а вы почему мясо не едите? Доктор: Простите, я и правда не желаю есть мясо. У меня не было намерений вас оскорбить, я лишь… Шенли: А вы попробуйте, может вам понравится! Мы так же говорили нашей девочке Сюин. Не нравится тебе гончарное дело, да ты и не пробовала даже. Так, пару раз глину потрогала и недоумевает, а почему не понравилось с первого раза? Знаете, ведь мы были на застолье у семьи Тан, и они сказали, что по правилам этикета от угощений за столом демонстративно отказываться нельзя. Доктор: (с еле заметным нажимом) Демонстративно – нельзя. Это так. Шенли: Ну так и вы не отказываетесь! Демин: Пап, у нас людей откормить всегда пытается Юи, ты ее последние крохи отберешь. Гробовщица: Если она и их скормить кому-нибудь не успеет. Шу: Простите? (Все смотрят на Гробовщицу. Та тушуется) Гробовщица: Это шутка. Вы сказали, что Госпожа Юи… точнее, Ли Юи… Госпожа Ли Юи всех всегда щедро кормит, да, ну и тут слово «крохи» пришлось очень кстати. Шу: Ну-ну. К слову, вам не кажется, что вы в своих пустопорожних рассуждениях забыли главный торжественный повод. Демин: (треплет Миншенга за щеку) Не забыли мы! Миншенг, сынуля, мы тут ради тебя собрались. Не хочешь сказать всем присутствующим «привет»? Свою двоюродную бабулю ты видишь изредка, а дедуля Хан скоро явно будет не в той кондиции, чтобы говорить. А ты еще и подарок свой не видел. Хан: (шепотом) Демин, сукин ты сын. (Сидящая рядом Шу вздрагивает, и глаза ее принимают форму идеального круга. Она успокаивается и продолжает чинно попивать чай) Юи: Подарок! Хан: Мы же тут ради этих двоих, нет? Гробовщица: Хм… интересно, что вы придумали. Демин: Сюин, в чем дело? Сюин: А? Демин: Почему молчишь? Мы же и ради тебя, в том числе, тут собрались. Шу: Да не хочет она говорить, пускай молчит дальше. Сюин: Вообще я хотела гостям показать палисадник. Гробовщица: Отличная идея. День рождения все же с чужими людьми встречать стра… ну, знаете, мы пройдемся и потом вернемся. С днем рождения тебя, Миншенг! Доктор: Прогулка, значит? В таком случае прошу нас простить. Змея: Рулет… ты мог бы хоть отщипнуть его! Отщипни, пока не ушел! Тао, с-с-скажи ему, чтобы он отщипнул рулет! Умоляю! Шу: Значит так, сейчас отдохнем и разомнемся, это будет крайне полезно (смотрит на Шенли) некоторым личностям. А после Сюин вас позовет за стол, (вмиг из нее выходит вся спесь) а сейчас, Миншенг, внучок, давай откроем твой подарочек! Миншенг: Я хочу открыть его сам. Хан: Щегол, ты свой подарок разбил в прошлый раз, когда доставал. (Гробовщица медленно и тихо встает, Доктор, более не церемонясь, поднимается и, откланявшись, выходит. Сюин догоняет обоих уже у выхода и шестами объясняет направление)

Конец первого действия

Занятная особенность людей степенных и застенчивых – сатанеть и обрастать хитиновым покровом в компании родителей – её-то я и замечаю в микромимике Сюин. Она угрюмо бросает полу-оправдания, полу-извинения своей матери, а на отца избегает даже смотреть, и я невольно складываю причину-следствие, пока бодро и вприпрыжку подскакивают, давая моей дедукции «пять», все сторонние наблюдения и воспоминания о Сюин и разговоре за столом, как и все пассивно-агрессивные огрызки речи Генриха-безродного-сироты. Вероятно, ей не очень-то нравится их компания. Палисадник начал безжалостное наступление на северную веранду: деревянная балюстрада окольцована дымчато-голубым плющом и расцветает мне неведомыми сортами декоративных растений. Я дышу ровно и стою так около минуты, бездумно осматривая сад. Сюин запрыгивает на балюстраду, скрещивает лодыжки небрежно откидывает крышку портсигара. – Ну так что? Пока без военных конфликтов? – риторически вопрошает она, поддевая сигарету ногтем. – Не сказала бы. Я чувствую себя так, словно меня ведут на казнь, – говорю я, взмахом руки поджигая ее сигарету, отчего она благодарно кивает, затягиваясь. Она передает, как будто это что-то само собой разумеющееся, сигарету и мне, но я мной же зажжённый факел принимать не решаюсь. К своему недовольству замечаю, как Бай Чжу тактично отходит на пару шагов. – Я думал, – говорит он, мягко ступая по лестнице в уютный палисадник. – Что ты свои силы контролировать не умеешь. – Я… тренировалась. Бай Чжу необязательно знать, что после той ночи почти-самосожжения происходило на заднем дворе Хижины Бубу, пока он отдавался врачебным обязанностям, а в частности: геноцид целой расы многочисленных снеговичков – творений Ци-ци. Попросить ее содействовать тренировкам было легко. Первые тридцать раз бесплодные попытки заставить Ци-ци понять команду и запомнить ее, в принципе, завершились удачной тридцать первой. Теперь я – сертифицированный специалист по поджогам с расстояния один чжан, два чжана, три чжана и пять чжанов из позиций «прямая стойка», «прямая стойка с завязанными глазами», «стойка горделивого орла с бредовыми идеями величия», стойка «спиной в пол-оборота», «стойка журавля», стойка «мостик», «присед», «присед с приплясом», «березка» и, конечно, «лежа». – Наконец-то моему глазу бога нашлось применение, кроме кипятильника. Огниво! – Да, и экстремальный ландшафтный дизайн. – Ты ведь никогда не забудешь этот день? – я скрещиваю руки и комично выпячиваю губу. – Нет. И к тому же Чан Шен сказала, что дружеские подколы являют собой фундамент крепких и тёплых взаимоотношений. И что тебе они нравятся. – Да, когда их говорю я! Я понятия не имею, какая муха укусила сегодня Бай Чжу и почему он так паясничает: смотрит на сигарету круглыми глазами, наигранно обмахивается и так страдальчески кашляет, что неискушенный в театральном искусстве не заподозрил бы фальши, но то, как эффектно он отходит в палисадник, вызывает у меня улыбку. – Я тебя выкурила! Буквально! – Твой триумф не вечен, я вернусь с мщением, когда… – начинает Бай Чжу, прежде чем, повернув голову, заметить явно кого-то в фигурных высоких зарослях, кого-то, кто невнятно ведет теперь с ним диалог. – Здравствуйте. О, нет, все в порядке… И этот его формальный тон, что он бережет для терпеливых ожиданий в очередях Министерства по правам граждан, общения с заплутавшими туристами и беседами в приемной налоговой, тут же на меня нагоняет скуку. Сюин тянет меня за рукав, и только тогда я вижу, что ее сигарету держу в руках, не намереваясь ее использовать по назначению, в принципе. Я ее взяла-то лишь из уважения, потому что предложили, хочу отдать ее владелице, пока не замечаю на пожелтевшей бумаге чернильные витки: – Оу, на сигарете надпись. Смотри! – Ах, это? – начинает Сюин, и голос ее подволакивает какая-то мечтательная дымка. – Это Генрих. «Развей печаль» - надпись по-юношески высокопарна и так же лирически-проста, что я замираю, не решаясь передавать сигарету обратно и борясь с желанием сейчас же потушить ее пальцами, пока буква Р не начала тлеть и рассыпаться. Генрих, сам того не зная, на месте захватил все наши мысли в заложники, и его незримое присутствие ощущается все острее. И ведь мы даже не знаем, каково его самочувствие. А спрашивать единственную, кто это знает, то беж Сюин, я просто не могу. – А еще это – ароматические чернила, они пахнут волчьим крюком! – восторженно добавляет Сюин. Никаких ноток волчьего крюка в весеннем воздухе не наблюдается, только крепкий горелый табак целиком захватывает помещение террасы. Бай Чжу уже давно бродит в расцвеченных перваншем и лазурью палисадниках, чья молодая поросль тянет к нему слабые стебельки, оглаживает подол, намереваясь зацепить отбившуюся одинокую нить и оставить на нежном шелке растяжку. Он медленно снимает плющ, что окольцевал его пальцы, а после бросает нам что-то остроумное, потому что вечно понурая Сюин хохочет, но я не слышу, что именно он сказал, просто сгибаю колени, повисая на перилах. – Знаешь, что? – Нет не знаю. – Ты влюблена, – тихо говорит она, пока с ее лица сбегают все эмоции. – Я скажу это лишь один раз: мне бывает крайне тяжело сдерживать свою прямолинейность. – Самое время ее не сдерживать, не думаешь? – Привет, дочурка! Я вздрагиваю, не глядя в воздух протягивая сигарету, надеясь, что Сюин ее перехватит, но, когда замечаю мимолетом ее искаженное животным страхом лицо, одергиваю обратно. Томно сгибаю локоть и в позе кокетки лениво кладу свободную руку на перекладину. Шенли крадется вразвалочку, колючие кусты хватают его штанину, а сам он выглядит даже немного жалко, из раза в раз проигрывая растениям и замедляя шаги. В той пьесе в моей голове я добавляю ему злейшего врага в виде завистливого актера на замену, который только и ждет, когда прима по «необъяснимым» обстоятельствам не сможет принять участие в постановке. – Привет пап, – говорит Сюин, и я вижу краем глаза, как ноги ее сползают обратно на пол. – Не знал, что вы курите, Директор Ху. – О, я курю с тринадцати! Похоронное бюро – работа нервная, сами понимаете. Как бы в подтверждении своих слов я сильно затягиваюсь. Из горла тут же начинает с боем вырываться кашель, меня трясет так, что хочется согнуться, пока в горле как будто разрывается подпаленный порох. Слезы застилают обзор. – Как это неженственно все-таки, – мягко, с раздражающими поучительными нотками говорит Шенли. – Скоро возвращаться за стол, а то Хан без надзора все сожрет и не подавится. Сюин, маму не слушай, у тебя чудесное платье. Ты прямо выделяешься из нас всех. – Спасибо, пап. – Оно такое… экстраординарное, – продолжает он, а я понимаю, как иногда слова могут звучать неуклюже. – Ну ладно. Я пошел. Ждем вас за столом, Директор Ху. – Мг-м-м, – я киваю, вероятно, слишком энергично: слезы слетают с ресниц и падают на руки. Шенли напоминает упитанного прожорливого тигра, готовящегося к прыжку, уже вставшего в позу, но запоздало осознающего, как жертва на деле высоко расположена, а потому, откланявшись, глава семейства наконец отступает в кусты, скрываясь в естественной среде обитания. Я тут же падаю на пол и заново учу себя правильно дышать. Вытираю слезы, пока от злосчастной сигареты меня избавляет мягкая рука в шелковой перчатке. – Ну ты даешь! Совсем необязательно было так делать? И кто вообще вдыхает сразу? – А я, по-твоему, знаю, как это делается? Мне надо было достоверно отыграть курильщицу! Во взгляде Сюин читается: «Нет, не нужно было. Ты просто паяц по природе». Так могла сказать она, будь передо мной прямолинейная особа, такая, как я сама. Сюин лишь один раз оставила свою вечно пестрящую намеками мутную манеру речи и рискнула сказать то, что думала, а теперь эти ее слова звенят у меня в голове. – Возвращаясь к тому, что я говорила, – говорит она, пока табачным дым покидает ее рот, а после мило поджимает губы. – Я надеюсь, ты не злишься на меня, за то, что лезу не в свое дело. – Ты и правда лезешь не в свое дело, – я киваю, а Сюин чуть вздрагивает, видимо, от меня ожидая реакции помягче. Но понимать, что грубость не покрывает, а острее обнажает уязвленность, и, в связи с этим пониманием, подобной реакции всячески избегать – две разные вещи. Я это знаю. И знаю, что Сюин это знает, и это знание ей позволяет сделать верные выводы и продолжить давить там, где болит. Женская эмпатия и проницательность – наш общий величайший дар и проклятие. – Ты слишком очаровательная, чтобы оставить это просто так, – мягко говорит Сюин. В ее тоне дрожит еле скрываемая противная жалость. Сюин поднимается на ноги, меня оставляя на полу, и почти вприпрыжку спускается в палисадник. В ее внешнем виде, том, что Ли Шу так безжалостно раскритиковала, я замечаю что-то, чему не придала ранее значение. Да, цвет ципао – беззаботная лазурь – не роскошно-тяжелый, и подклад игриво выглядывает из легких рукавов, как будто высовывая белый кружевной язык, но не это я должна была заметить с начала, а цветочную вышивку, тонкую, как будто из паутины, которая на подоле лепестками заворачивается в эфемерных спирографических чудовищ, плетется и связывается с парящими семенами одуванчиков. Тех, что у нас не растут. Это – надежда, или горькая ирония? Что было последними словами, которые я услышала от Генриха? Все это похоже на хорошо спланированный розыгрыш. Пока образ Сюин застывает у меня в подсознательном, она бодро и по сказочному заглядывает за кусты, прикладывая руку к лицу как будто в жесте удивления, и спустя короткие неопределенные отрезки времени подзывает виновника своих суетливых подвижек. Тот снова здесь и наполовину урезан в поле видимости шелковицами в ступенчато стоящих кадках – Сюин рассказывает Бай Чжу что-то важное, естественно требующее от нее ярких жестов и улыбки. Раздражающе радушной. Бай Чжу кивает, по ощущениям, на каждое ее слово. Ну не может же она каждый раз излагать аксиоматические выражения, и зачем в таком случае утвердительно кивать, как будто и не из вежливости вовсе? Чувство неприятное, как бумажный порез между пальцами. Хуже лишь то, что пока он идет ко мне, видимо прикидывая, что же сказать, улыбка не исчезает с его лица. – Знаешь, я там встретил в саду такую интересную пожилую даму. Меня прогнала, хотя сама заняла середину скамейки. А потом назвала меня никчемным врачом. Он машет рукой словно чему-то незримому и бесконечно далекому, а я задерживаю дыхание, как перед ударом. Поднимается по ступеням, мягко ступая перекатом с пятки на носок, как будто жалеет доски. Он ходит так всегда. Закрой я глаза – все равно узнаю эти шаги. Я молчу, стараясь почти не двигаясь занять удобное положение: небрежную позу уставшей дамы, безынтересно оглядывающей садик. Замереть и ждать чужих действий. Такую стратегию «мнимой смерти» в природе для себя избирают некоторые виды живых организмов: тупоносый вимарский уж, сумерский паук-муравьед, горные козлы и юные девушки с малопонятными сильными эмоциями. – Погоди, откуда она знает, что ты – врач? – говорю я непринужденным тоном. – Я достаточно известен, – Бай Чжу потирает подбородок. – Но кому это я так насолил? Я всегда прошу дать честный отзыв о моей работе и никогда не скрывать побочных эффектов или ухудшения самочувствия. Есть ли смысл держать на меня обиду исподтишка, когда я всегда настаивал на искренности? – Да, глупо как-то… Если я схвачу Бай Чжу за лацканы с криками: «Что Сюин тебе сказала?! Что?! Она?! Тебе?! Сказала?!» он не будет удивлен – это преимущество, но не поймет причины этого припадка. – Сюин сказала, что ты хотела задать мне вопрос, – говорит он, а я кричу внутри: спасибо ей, предоставившей мне место для маневра. Дело за малым: придумать безобидный вопрос, а после распалить душевный диалог и «прощупать почву». Что у нас на повестке дня такого, за что можно ухватиться? – Что хочешь на день рождения? – нахожусь я. Концепция «сюрприза» оказывается разрушена во славу спасению и умело подобранному подарку. Я смотрю на это оптимистично: между прочим, год назад у такого щепетильного подхода обнаружилось неожиданное обоснование. Однажды Бай Чжу, видимо, воспринял «На санях и лошадях к отверженным сумерским прокаженным», книгу-мемуары, что я подарила ему на прошлый день рождения, как должностную инструкцию, вдохновившись, и до майских ид укатил на запад в одинокие странствия филантропа. Тех подмастерьев, что он поставил на свое место, не хватило даже на месяц, и мне пришлось вечерами подрабатывать в Хижине, командуя бедолагами-аптекарями, а Чжун Ли повышать жалование (которое тот спустил на симпатичный, но безобразно дорогой набор расписных чарок, но, хей, кто я такая, чтобы учить взрослого мужчину распоряжаться своими капиталовложениями). С тех пор, прежде чем дарить ему подарки, впредь буду думать о последствиях. – Выходной, – отвечает Бай Чжу, пока я беззлобно закатываю глаза. Год назад он косвенно, итак, обязал меня подарить ему отпуск. Бай Чжу тоже на мой прошлый день рождения подарил мне самый, если подумать, верный подарок, но только путь к осознанию его «верности» потребовал большой смекалки – череп, чья всамделишность получателем поначалу была поставлена под сомнение. После, довольный получатель короновал этот подарок тиарой из острых шипастых свечей. Мой череп (зовут его Сяо Мэй, к слову) регулярно подкармливается таящим воском, стекающим внутрь через глазницы, и оплёвывает мой рабочий стол сталактитными восковыми же образованиями. Чего у нас двоих не отнять: мы оба прекрасно знаем, что дарить, но эта акция невиданной чуткости почему-то работает только в нашем тесном кругу из двух человек. – Подарю тебе какую-нибудь книгу Генриха Циммерманна. Ту, что ты еще не успел прочитать. – Ты-ы… – протягивает Бай Чжу тем довольным и чуть снисходительным тоном, с которым обычно автор загадки обращается к наиболее сообразительному, попавшему в точку, собеседнику. – Я знал, что ты все поймешь. Даже спрашивать не буду, как. – Я его и не узнала сначала. Потом вспомнила, что читала его «Мост через бездну», а еще «Жизнеописания тех, кто молчит», но новая фамилия внесла сумятицу в мои рассуждения. Ну и увидела его книгу у тебя в руках и как-то само пришло. Я и правда пару раз чуть не сорвалась, испугавшись показаться дурой, и не спросила, тот ли то Генрих, о котором я думаю. Паззл как-то сам начал складываться в тот момент, когда книга с именем «Генрих» появилась у Бай Чжу в руках, а после муторное сличение фактов вяло длилось ровно до этой минуты: от тех детальных рассказов о путешествиях, которыми Генрих развлекал своего лечащего врача (тот аккуратно пересказывал мне эти истории со знанием моей любви к путешествиям и одновременно с уважением к моей невозможности в данный момент их совершать), и прямо до тех полунамеков, которыми меня щедро осыпает Сюин: «Генрих все же весьма известен», «Образование Генриха в области культурологии…», «Генрих рассказывал мне одну сказку, которую в Снежной…» В итоге вывод был сделан, и сделан верно. Тот, кто так дерзко осмелился сбежать из хижины Бубу, осыпав нас двоих оскорблениями, – культуролог, писатель и собиратель фольклора, чьи книги я, так уж вышло, с легкой руки Син Цю (и снова спасибо тебе, Син Цю) читала запоем в своей тяжелой фазе болезни года два назад. В гриппозном высокотемпературном бреду все легенды Тейвата как будто ожили, а персонажи приплясывали у изголовья постели, пока я пыталась не умереть. Сейчас я думаю, как это странно вышло, словно сам автор книг пришел объяснить мне некоторые невнятные моменты или зачеркнуть неудачно построенное предложение, которое было пропущено в печать. Все это я на-гора выдаю Бай Чжу. – А в предисловии от редактора еще написано, что его каким-то образом допустили в Снежную через ходатайство. Оттуда он привез всего одну сказку, конечно, только вот я не помню, какую именно, – честно признаюсь я. – Я помню, что он вырезал ее на подошве, когда его депортировали и обыскивали личные вещи и записи. Но сюжет – пуф! Нету! У Бай Чжу кончик носа чуть покраснел от соленого ветра, который уже вовсю самодурствует в низинах синего палисадника: раскидывает листья и заметает ими тропинки. Он думает, пока в этом суматошном кружении лепестков я вижу как будто его собственные мысли. Я легко щипаю его за рукав и потягиваю. – «Невеста Полоза», – говорит он, меня заставляя чуть дрогнуть. – Что? – Сказка, о которой ты говоришь, называется «Невеста Полоза». Сказка о девушке, которая заблудилась в лесу, заприметила змею и решила следовать за ней. Умоляла ее вывести из леса. Змея вместо данного обещания привела ее к Полозу, который насильно взял девушку в жены. Генрих говорил, что Полоз в некоторых интерпретациях этой сказки мог даровать бессмертие, так что в одной из версий истории он, собственно, это и сделал, создав себе вечную невесту. Я начинаю смутно вспоминать страшный отрывок, единственный, что мой расплавленный температурой мозг смог сохранить: огромная пресмыкающаяся тварь оборачивается вокруг девушки ровно в тридцать три кольца, образуя колодец, и как несчастная девушка пытается под траурный обратный отсчет оттуда вылезти. – Жестоко, – хоть мне интересно, когда кто-то другой пытается воссоздать за меня мою же память, звучу все равно вяло. Я опираюсь на перила, свисаю качелями и играю в удержание баланса, почти отрывая ноги от пола. – Ненавижу этого мужика. – Это не человек. Полоз – это Король змей. Потом со словами «Не делай так, это опасно» он бережно берет меня за талию, как будто я полый бумажный фонарь, и вынуждает встать на ноги. Странное и случайное чувство вялости обезоруживает на мгновение между удивленным выдохом и взмахом ресниц, мне удается взять себя в руки ценой чудовищного самообладания. – Знаешь, что? – Нет не знаю. – Интересная сказка. Печальная, – говорю я как будто и не ему вовсе. – Я и сам сочиняю сказки иногда. Есть одна требовательная юная особа, которая никогда не может уснуть. – А ты у нас теперь отец-одиночка? Раз уж заикнулся, придется тебе рассказать. – Я не несу ответственность за твои сновидения после услышанного. Но хорошо, слушай. Жил однажды мальчик, который был, в общем-то, обычным мальчиком, разве что имелся у него один чудовищный секрет: он не чистил зубы. Отказывался чистить, хитрил, изворачивался, высыпал зубной порошок из окна. Продолжалось это до тех пор, пока зубы его не почернели, и захныкал мальчик от невыносимой боли, что терзала его и днем, и ночью. Тогда мальчик воззвал к милостивому Адепту с просьбой от этой боли его избавить, принеся ему все свои любимые сладости в качестве подношений. Адепт согласился помочь со своеобразной просьбой и тут же вырвал мальчику все зубы. Мальчик заплакал еще горше, причитая, что не это он имел в виду. Ничего Адепту не оставалось, зубы он лечить не умел, но сделал, что смог – вставил мальчику зубы обратно, но, несмышленый в столь тонких, как стоматология, материях, Адепт перепутал все зубы и вставил их всех в неверные места. Ушел мальчик домой, в слезах, и с неправильным прикусом, не смог жевать еду и умер от голода. Конец! Я делаю вид, что обдумываю историю, а на деле мысли мои немного в ином месте. «Человек, который плачет» повествует о редком для современников автора таланте исключительного красноречия, да и в заунывной проповеди самой книги ни один человек, у которого есть глаза, не заподозрит наличие подобного таланта у самого автора. Я воспринимала эту книгу, как признание в любви и ненависти к тем, кто умеет на ходу выдать историю, от которой, как написал бы автор ранга бульварщина-тире-беллетристика, «идут мурашки по коже», и сейчас понимаю чувства автора. «Иногда, – говорит Син Цю. – Тебе просто нужно поднести к себе зеркало, чтобы увидеть того гения, которым жаждешь стать». Нет смысла завидовать тому, как талантлив Бай Чжу. Иногда мне как будто хочется, чтобы весь талант мира принадлежал мне и только мне. Я еще обдумываю эти пассажи о своей мнимой бездарности, но длится это пару секунд: все же самокритика для меня чувство редкое и затухает быстрее, чем круги на воде. – Ты мог бы придумать сказку мне? – Конечно, скажи только, про что. – Я хочу сказку про лодочницу. Она возит людей через реку на другой берег, разговаривает с ними и веселит. – Это же синопсис к книге, никак не сказке. А в чем будет морально-нравственный урок, так характерный для сказок? Да и вообще, тут даже нет завязки! Я издаю звуки глубокой задумчивости. – Предположим, что завязка в том, что она поссорилась с кем-то из людей в своей лодочке. Что она не хочет везти его на тот берег. Как тебе такое? А мораль в том, что любые конфликты решает возможность коммуникации словами через рот… не знаю, – бросаю я и отмахиваюсь. – Я могу придумать сам. Если свою я сочинил, когда Ци-Ци пришла ко мне со словами «хочу сказку про то, как ребенку вырывают зубы», то и с тобой справлюсь. Видимо, этическая сторона повествования в любом произведении интересует исключительно меня. – Именно так, – говорю я, тут же бросая ему проверку на прочность. – Хочешь анекдот? – А ты ведь все равно его расскажешь, – он шутливо закатывает глаза и разводит руками. – Ага! Что сказали на похоронах Чана, Хана и По, которые упали с высокого дерева? – Что же? – Что ветка согнулась в три погибели.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

(Семья вяло садится за стол, каждый напоминает шахматную фигуру, расположенную в случайном месте на доске. Гробовщица и Доктор на этот раз бесцеремонно входят в зал, хихикая, но, спохватившись, напускают на себя ауру благопристойности)

Шенли: Какой же он избалованный! Шу: Я говорила, что переезд в гавань его разбалует и превратит в лодыря. Демин: Вы разводите истерику на пустом месте, он просто не понимает некоторый вещей, всего-то. Шенли: Доктор, скажите, а вот это у вас что? Доктор: Глаз Бога. Шенли: Ага, так и знал. Вот как он выглядит. Демин: Говорил же! Это значит «растения-цветочки», все такое. Зелень! Но не-е-ет, мам, когда я сказал тебе это напрямую, что ты мне сказала? «Нет-нет, дурачок, это не Глаз Бога! Зеленых Глаз Бога не существует!» Шу: Ну для такого солидного названия этот аксессуар выглядит, буквально, как аксессуар. Как украшение из стекла. Хан: Как донышко бутылки. Демин: Вы можете поговорить с Миншенгом и сказать ему, (намеренно повышает голос) что вам эта штука не нравится, и что будь вы им, ни за что не стали бы просить о таком подарке! Гробовщица: А где этот малыш вообще? Хан: Вдруг эти глаза за нами следят? Вы что, посол Богов? Демин: Конечно, дядя, он сидит и незаметно взвешивает наши души на весах. Потом, когда мы все умрем, он будет шептать Богам, куда нас отправить, в хороший загробный мир или в какой-нибудь серый пустырь… Бард-бродяга: (заходит навеселе) Ветер в хату! (замечает явно не свою аудиторию) А, оу… упс… (Гробовщица взвизгивает и почти готовится хлопать в ладошки от волнения, и если бы не осуждающий взгляд Доктора, она, поверьте, давно бы в ритме вальса скрылась за дверью) Бард-бродяга: Простите, обознался. Хан: Если вы там продолжите стоять, мы не превратимся, внезапно, в ваших товарищей по застолью! (Юноша уходит. Зрители разочарованно вздыхают, ведь этот харизматичный парень – глоток воздуха – появится еще Бог знает, когда) Доктор: Извините, меня этот молодой человек сбил с мысли. Демин: Мы вас спросили про Глаз Бога. Вроде… а правда, в чем был вопрос? Хан: Иммигранты года два назад заполонили гавань… Шенли: Ха-ха, он опять начинает говорить про иммигрантов. Ну, держитесь! Хан: Заткнись-ка ты. Эти иммигранты рассказывали много чего любопытного про свою заморскую родину. Что там эти ваши Глаза Бога запрещены. Демин: Там гражданская, потому столько беглецов и было. Шу: Давно закончилась, а запрет сняли. Не надо распространять недостоверную информацию. Хан: Зря, по мне. Я когда про указ услышал, даже порадовался за наших морских соседей. Ну, думал я, хоть где-то у людей мозги начали работать. Демин: Кто у него на этот раз будет виноват во всех бедах экономики: иммигранты или внутренняя политика Инадзумы? Доктор: (неуверенно) Я мог неверно понять ваши слова. Что именно вы поддерживаете? Гражданскую войну или указ Сакоку? (Пауза, в ходе которой Хан одну позу «угрожающего сталагмита» меняет на другую, абсолютно симметричную) Хан: Хочу спросить, почему кто-то получает подарочки с небес, а кто-то нет? Я вот служил своей стране, добросовестно выполняю свою работу, да и законопослушен был всю свою жизнь, но (разводит руки в стороны) ничего. Неужели, хочу я у вас спросить, моя жизнь стоит меньше вашей? Доктор: Ни в коем случае. Я не могу знать, по какой причине я получил этот подарок. Гробовщица: Это – лишь малая область из тех, где у вас нет преимущества. А у меня нет того, что есть у вас, и это нормально. Все люди просто гуляют по миру и хвастаются тем, что у них есть, чтобы потом пускать слюни на то, чего у них нет. Шенли: Эх, и правда. Вот у нас Ронг, талантливый парень, помогает людям в деревне. Подошел бы ему Глаз Бога, как думаете? Шу: (траурно) Нет. Сюин: (шепотом) Этот Ронг, который наш друг, он у нас деревенский врач. Пьет не просыхая. Гробовщица: (шепотом) У меня два друга: один – врач, второй пьет, не просыхая. Разделили полномочия, как могли. Шенли: Нет-нет, только не Ронгу. А я знаю, кстати, кому Глаз Бога нужен был бы! Генриху нашему. Вот уж кто… Демин: Да, там их аж два было бы. Почему-то их нет. Сюин, в чем дело? Сюин: Без понятия. Демин: Ясно. Кстати, доктор, простите, что вас достаем, но как он? Доктор: Я выписал его. (Гробовщица, до этого тихо посмеивающаяся над беседой, напрягается. Сюин энергично кивает и улыбается, что Гробовщицу озадачивает еще сильнее. Сюин торжественно поднимается) Гробовщица: (сухо) Внезапно. Как это непривычно слышать, однако меня это искренне радует. Сюин: Он пока на постоялом дворе, на тот случай, если ему понадобится срочная помощь. В деревню он не вернется еще долго. Пользуясь случаем, добавлю, что я за ним слежу, так что также проведу здесь неопределенное количество времени. Но мы с доктором долго совещались и пришли к выводу, что для него так лучше. (Этот маленький монолог вытянул из нее все эмоциональный силы: Сюин неаккуратно садится и замолкает до конца беседы) Шу: Конечно, ты остаешься с Генрихом. Об ином даже речи идти не могло.

Конец второго действия

– Стой! – кричу я в спину Бай Чжу. – Нет, надо найти место поспокойнее. Я давлю чуть не сорвавшееся «А хер там!», как реплику весьма удачную, но в приличном месте неприемлемую. – Ты ведь просто даешь себе время подумать! Делаешь вид, что хочешь поговорить в тишине, а на самом деле в панике пытаешься решить, как ты мне объяснишь ситуацию! – обилие шипящих звуков в этих словах претензию ненамеренно делают по-змеиному угрожающей. Бай Чжу словно потерял кого-то или проводит внеплановую проверку пожарной безопасности: рывками двигается по коридору, гладит стену, пока поворачивает голову, смотрит на все вокруг, и только я остаюсь единственной слепой зоной, сквозь которую он даже умудряется приметить выход на парадную лестницу. – Идем! Когда двери не глядя я закрываю за спиной, у меня возникает странная мысль, которая даже не родилась еще в словесной форме. Так, что-то важное, только нужно успеть вспомнить, что именно. – Я не хочу показаться циничной, а тем более жестокой, – начинаю я, вторую часть разума бросая на оформление Той Самой Важной Мысли в слова. – Не надо думать, что я расстроена из-за сорванной сделки. Бай Чжу подносит пальцы к переносице в жесте, который распознать безошибочно не смог бы разве что идиот. Раздраженное потирание не происходит: очки начинают коситься в сторону, так что он ограничивается скупым жестом – всего лишь раздраженно их поправляет. Его движения я тщательно обдумываю, не понимая, зачем. Как будто механика исполнения расхожей жестикуляции когда-либо интересовала меня так, как сейчас, или в его действиях я надеюсь найти какой-то нужный мне подтекст… … вот оно. – Я и не говорил, будто ты злишься, что человек остался жив! Да, я не сказал тебе правду, хотя обещал. А, если быть еще дотошнее, сказал ее всем, кроме тебя. Так что твою злость понять можно. – Проницательно. Мне показалось тогда, в Хижине, он сбежал от тебя по причине характера своего мудаческого, а не потому, что ты его выписал. – Но я его выписал. А ты могла бы спросить. – Это уже перекладывание ответственности. – Спросить, почему я не озаботился поисками нашего клиента. Но я все обсудил с Сюин, и она с новыми условиями договора согласна. Договор. Это слово звучит, как старательный, но не такой представительный младший брат какого-то слова посолиднее. Сделка (нет, это – стервозная младшая сестра), пакт (что-то мелкое и замкнутое), контрактация? Контракт! – Ты нарушил наш контракт! – Какого из, ведь где-то в моем воображаемом углу лежит «целая стопка таких же контрактов, так что ты можешь совершить иллюзорный бросок своего контракта в стопку с такими же контрактами». Бай Чжу наглым образом возвращает мне мои же слова, сказанные тогда в шоке, муках от телесной боли и, между прочим, нехватке сна. – «Обмани меня раз – получишь в глаз», – говорю я, пока на его лице расцветает ужас узнавания. Мне страшно, и на одну из причин, кажется, наслаиваются еще несколько, но в корне проблемы лежит простое: «Я не хочу его бить». Я предложила это лишь потому, что верила («Надеялась,» – зачеркнуто в мыслях дрожащей рукой страдалицы): ему можно доверять. Все ошибаются, и ошибаются внезапно. – Ну, хорошо, – Бай Чжу неожиданно легко улыбается. – Я готов. Только очки не разбей. Легким наклоном головы приглашает меня и смотрит так, словно поверил в свое бессмертие. У меня нет времени осознавать для себя случайную поэтичность этой фразы. В перспективе она, как давняя гостья, еще появится и будет звучать в душе уместнее, чем сейчас, только оттенки смыслов в ней станут холоднее. Я подцепляю очки пальцами, боясь ненароком коснуться стекла. Встаю на носочки, и, пока дрожащее равновесие тянет меня вперед, я бережно целую его в уголок глаза. Дрогнувшие ресницы мягко щекочут. Он хрипло произносит мое имя в почти вакуумной тишине. То ли умоляет, то ли упрекает: обе интерпретации начинают ветвиться разгадками и подтекстами, но я не хочу думать об этом сейчас. «Как же фривольно, тебе стоило бы извиниться». Бай Чжу неверящим взглядом молча требует объяснений. Я выдаю заготовленную заранее фразу: – Условия контракта могут быть подвержены вольной интерпретации. «А лучше беги и не оборачивайся», и я в точности повторяю наставления голоса разума. Я перемещаюсь зигзагами, оббегая лениво переходящих из комнаты в комнату людей, иногда приподнимая локти и протискиваясь, ориентируясь только на темнеющий кусок неба в черной бесконечной анфиладе. Я миную порог южной веранды, чуть запнувшись, и наклон головы лишает меня видимости как раз для того, чтобы чьи-то руки некрепко схватили меня, левое и правое крыло поскрипывающей дубовой террасы попеременно сменяют друг друга, подол развевается и путается в ногах, я визжу от радости, когда меня, на ватных ногах, торжественно возвращают на землю. Я шатаюсь, пока сердце чуть ли не рвется на части. – Что с тобой? – я обеспокоенно смотрю в бирюзовые влажные глаза напротив, в которых как будто растворяются черные зрачки. – Ты почему рыдаешь? – Да не-е-ет, ты не так поняла, – говорит Венти и прячет голову в сложенные руки, опираясь на ограждение. – Свет режет глаза. Ослепительно белая рубашка с рукавами-фонариками и брюки прямого кроя – Венти одновременно слишком он и слишком не он. Смазанно и вскользь, пока не спрятал лицо, мелькает серьга-перо, которая, свисая с левого уха, запуталась в косичке. «Слишком он» прячется у всех на виду, а я замечаю, накладывая полупрозрачные листы воспоминаний о нем же друг на друга и сверяющим взглядом придирчиво рассматривая все его предыдущие явления, что сейчас он по какой-то темной своей причине буквально расползается по швам. – Я выгляжу, как принц? – глухо говорит Венти, все еще спрятавшись в хлопковых рукавах. На локте левой руки – легкий мазок зелени. Он, видимо, где-то очень аристократично извалялся перед приходом сюда, либо же алкоголь и земное притяжение рука об руку потянули его на подступе к ресторану в самый для того неподходящий момент. – Еще какой! – восклицаю я, впервые дав волю голосу, но тот подло трескается. Лицо Венти мило выглядывает из хлопка. Он чешет покрасневший на холоде нос и вяло приподнимается, не отрывая ладоней от спасительной горизонтальной опоры. – Что случилось?! – Ожоги. – Ты близорукая или дальнозоркая? – При чем здесь это вообще? – Не. У тебя просто очки в руках. Я и подумал. И в самом деле, только Венти чуть ошибся, и, если уделить внимание деталям тонкой классификации смотровых приспособлений, можно сказать, что это все же «пенсне». Но да. Важно все же не то, что какой-то объект, наталкивающий на однозначные ассоциации, находится у меня в руках, а что он там делает, в принципе. Меня хватает лишь на «А?» – Где-то здесь, в месте со знаменитой на весь Ли Юэ «летательной верандой», ходит человек без жизненно важного куска стекла под носом… Ты уверена, что твой бизнес в порядке? – Я верну владельцу. Он подержать попросил. А может ты вернешь? – Тебе плохо? – Венти собирает всю силу воли и фокусируется, замирая и покачиваясь, как тонкое деревце. – Выглядишь болезненно. Может, врача позвать? – НЕТ!!! – Ох… хорошо. Только не ори, умоляю. Очки тускло и лениво дважды отражают мое испуганное лицо. Требовательно блестят золотом от фонарей, а перемычка между двумя линзами еще хранит остатки тепла кожи. На левой линзе отчетливая пылинка. Странное чувство, когда я убираю ее пальцем, словно ледяная вода плещется между затылком и поясницей. Хочется бросить очки под ноги и наступить на них. – А ты сам что тут делаешь? С кем отмечаешь и что? Почему все внимание направлено на меня? – А я принес подарок для Сяо! – говорит он, пока глаза его по-детски блестят. – И я не покажу его тебе, потому что это сюрприз для него. А он тебя не очень любит, ты не обижайся, но он сказал, что подождет, когда ты уйдешь. – Венти, у нас этих Сяо, как грязи, о каком именно идет речь? – Об Адепте, конечно. От тебя недвусмысленно несет табаком, старуха, где тут можно тырнуть сигаретку? Факт, что Охотника на демонов зовут Сяо, по какой-то причине, скребется и ползает где-то по темным углам моей памяти и избегает света поднесенного фитиля, а потому каждый раз, когда всплывает в разговоре, вызывает у меня вполне искреннее одурение. Если прикинуть, то у нас самым распространённым именем будет Ли Сяо – демографическое среднее арифметическое, статистическая выжимка посредственности. – Серьезно? Как-то малодушно для полубога, нет? – Не мне судить Моракса, верно? Зато производителей табачной продукции можно, и я, как потенциальный клиент, уже готов пройти пробу товара и поставить нелицеприятную оценку. – Мне она тоже не помешает. Отправляемся обносить чужие портсигары. Давай-давай, тебе разве не скучно тут стоять?! Мне вот скучно! – я нервно посмеиваюсь, и теперь мы оба смотрим друг на друга с опасениями касаемо наших с ним эмоциональных состояний. Оба в итоге решаем не заострять пока на этом внимание. – Преступления! – с жаром шепчет Венти, а потом с интересном поворачивает голову в сторону скрипящего звука. Я кажусь себе сыпучей, как замок из влажного песка, потому что слышу мягкий перекат с пятки на носок, и пока он длится, я опасливо задерживаю дыхание.