Пункт шестой: «Запишите задачу по форме «система Х с функцией Хф , включающая в себя nY элементы оказывает неполезное воздействие Z»

На две недели все утихло. Ил, так сказать, залег на дно, и все участники событий залегли на дно вместе с ним, как будто всеобщим негласным договором было решено: «Все, что произошло в ресторане – остается там же». Потом, впрочем, оказалась, что так думала исключительно я. Все остальные просто вернулись к рабочим будням. А потом в один дождливый вечер у моего порога неожиданно появились выстроившиеся лесенкой мужчины: Генрих, Бай Чжу (чуть ниже), и потом – резкое падение – Венти, который не доставал обоим даже до плеч. Все трое зябко мялись у порога и кутались в одежду, пока я жестом не пригласила их внутрь. Генрих не удостоил меня приветствием, молча поставив на пол к моим ногам накрытый черным брезентом деревянный ящик. – Авангардная литература Снежной, – заявил он и стукнул ящик носком мокасина. – Авангардная? Военная, что ли? – Передовая. Экспериментальная. Плевок в лицо классическим литературным традициям. Ее-то мы и будем изучать на лекции. – Мой земляк просто чудо! У него связи повсюду, и он даже мне подарил какую-то крутую книгу. Здесь ее нет, потому что я ее забрал себе, – сказал дрожащий Венти. На кончике его носа повисла крупная капля дождя. – Завидуй молча. Бай Чжу помахал мне рукой. Он стоял как будто в стороне, с лицом, до носа обмотанным шарфом, и как будто готовил речь. Может, хотел сказать «привет» мне и только мне, так, чтобы этим радушным приветствием случайно не задело тех, кому оно не предназначено. Гипнотизируя меня искусством элегантно разматывать шарф, он подошел к ящику, в торжественном молчании снял брезент и откинул крышку ящика, поддев ее носком туфли. – Что за книга? – в прострации спросила я Венти. – Про использование алкоголя, табака и наркотических веществ в древних ритуалах! Вещества изменяют твое сознание и приближают к религиозному экстазу! Я теперь в этом почти эксперт! Из тех книг, что Генрих принес, как образцы знаменитого «авангарда», любопытными экземплярами оказались все без исключений. Мои подчиненные тогда столпились вокруг, пока мы с Бай Чжу бережно вытаскивали из деревянного ящика объемные фолианты и складывали в пирамидку на ковре. После эти книги образовали внутри ритуального бюро стремительный поток, переходя из рук в руки, и такой же поток, еще стремительнее, образовали этих же книг обсуждения. Вот лишь некоторые из них: «Центр тяжести», первая глава которого целиком состоит из потока нецензурной брани, «Ваниада или Эротиада», автор которой семью сотнями страниц выписывает индульгенцию инцесту между заглавными героями – Ардором и Ардисом – утверждая, что «связи между сводными братьями инцестом являться не могут»; «Кобальтовое сало», чей автор был далеко и надолго отправлен в вынужденную эмиграцию («Опалу, называйте вещи своими именами», – сказал Генрих) за детальное описание безвкусной эротической сцены с представителями Предвестников номер шесть и одиннадцать; «Эшелон на Караван-Рибат», чей автор повторил судьбу предыдущего упомянутого, в точности испробовав паломнический опыт своих же персонажей; «Тайные виды на гору Его» - занимательная книга из клубка сюжетных линий, а также «Лавр» – единственная книга, избежавшая дискуссии среди моих коллег, поскольку ее Бай Чжу сразу же умыкнул к себе. Потом Генрих покровительственным тоном сообщил, что каждый из участников предстоящей лекции (то бишь все мои работники в приказном порядке) должен подготовить рецензию на одну из книг, что поспособствует «процветанию дискуссии касаемо табуированных и освещенных в запрещенной литературе тем, которые так интригуют наших северных соседей». Венти он освободил от этого домашнего задания. Генрих сказал ему лишь подготовить балладу, написанную от лица истового культиста и любителя галлюциногенных грибов, и этой идеей все остались довольны. – Кстати, подруга, ты придумала ответ на вопрос? – спросил меня Венти, на ходу запахивая пальто. – Нет. – Так жаль. Я ужасно хотел услышать, наконец, твое мнение. В следующий раз, когда нас сведет судьба, я потребую ответа уж точно. Это осталось позади. А сейчас я чувствую спиной влажную сырость, пытаясь пошевелить рукой, и наблюдаю за наждачным небом, поставленным в рамку кладбищенской земли. Капли дождя радиально расходятся в стороны из одной точки, куда остекленело направлен мой взгляд. Легкие не двигаются – их, размякшие, склизкие, вполне можно вытащить их тела и выбросить. Их можно приготовить (и я знаю того, кто отлично справится с этой задачей – она даже глазом не моргнет, может лишь расщедрится на подмигивание, когда люди спросят, откуда у нее столь нежное мясо), их даже можно скормить моей недоброжелательнице. Та весьма комфортно себя чувствует, сидя на краю могилы и беззаботно болтая ногами. Она впервые смотрит на меня свысока – вершина аптечной лестницы не в счет, а я вижу в ее мертвых глазах облегчение, за это же облегчение приправленное только легким презрением к самой себе. Но ведь она так хотела этого. Почему бы ей не станцевать на свежевскопанной и заново утрамбованной земле, когда последние посетители покинут место церемонии? Она не любит танцевать – вот достойная причина. Она хотела бы плюнуть в могилу, только ее тело давно перестало производить слюну, потому она вынуждена отказывать себе даже в легких гастрономических удовольствиях, не говоря уже об упомянутом экстравагантном подведении слюнявой черты в наших с ней взаимоотношениях. Печально. Не то, чтобы мне было дело, конечно. Именно она кидает первый ком земли, бросает его вместе с остатками жалости, а потом встает и уходит, как ни в чем не бывало. Опять будет сидеть восемь часов в тени Хижины Бубу и обдирать листья с рододендронов. – Мне, конечно, до ужаса грустно, и все такое, – слышу я знакомый голос, звучащий с еле сдерживаемым задором. – Но она была стервой и сильно меня обидела, так что пофиг. Кто хочет навернуть лапши с морепродуктами? – Помнится, я просил у нее поднять мне жалование… – А я вообще просил похоронить меня по-человечески, а она заартачилась. Все в жизни возвращается бумерангом, господа, и пусть это послужит нам уроком. Сморгнуть капли дождя невозможно, и они заполняют наполовину прикрытые глаза. В них начинает множиться зелень, сначала неуверенно окрашивает, как будто кто-то зеленый неуверенно заглядывает в могилу, а после зеленым становится все, и глаза словно зарастают мхом. – Вставай. – Нет. У меня сеанс фантазирования. Двухъярусное пространство этой траурной фантазии ломается, когда Бай Чжу садится рядом, и утекают все тактильные галлюцинации сырости и холода, когда под ухом слышится шорох горелой травы. Я поворачиваю голову в его сторону. – Ты мне нужен. Вдруг у меня случится остановка сердца от рассуждений Генриха о природе зла, и рядом не окажется какого-нибудь незаконно-горячего врача, который бы смог спасти меня. – Я приду, – он тяжко вздыхает. – Но только при условии, что не буду занят, что, впрочем, было ожидаемо. А у тебя еще две недели, чтобы все приготовить самостоятельно. Ты постоянно устраиваешь подобные собрания, вряд ли сейчас ситуация иная. – Одно дело – рассказывать что-то самой, звать ораторов, которых я знаю. Другое – звать Генриха. Генриха! Который книги из костра голыми руками вытаскивал и потом дрался с фатуйцами. – Домашнее задание сделала? – Я подготовила небольшую рецензию на книгу «Земля кладбищенская», – я небрежно отмахиваюсь. – Да-да, знаю, я весьма непредсказуема. Тебе вот вообще ничего делать не надо! – Благодаря мне твой лектор вообще дожил до этого мероприятия. – И не поспоришь ведь. По запаху кажется, пожарище того давнего инцидента еще не дотлело. Низко висящие облака похожи на смятые листы бумаги. Отсюда даже не видно всегдашние и привычные темные очертания Нефритового Дворца. Бай Чжу связывает волосы в хвост, и зеленые пряди змеятся по спине. В рукава его куртки землистого цвета до пят может поместиться моя голова, поэтому он не загибает их до локтя двумя четкими движениями, а также подвязывает. Одет он тепло, и в мешковатой куртке, свободного кроя штанах и шарфе раза в два его длиннее походит на небрежно закиданную одеждой вешалку. На полпути Бай Чжу нашел длинную, причудливо изогнутую кверху сухую корягу со следами бурной и суматошной деятельности термитов, и всю дорогу шел сюда, опираясь на нее, как на посох сказочного волшебника. Палка лежит сбоку, утопая в горелой траве. Сейчас Бай Чжу занят тем, что ковыряет подгнивший и обугленный труп попрыгуньи тонкой палочкой. Хлюпающий звук вызывает легкую тошноту. Попрыгунья удачно слилась со сгоревшим к чертовой матери ландшафтом, и ее поиски заняли у любопытствующего Бай Чжу и раздраженной меня чуть больше времени, чем мы надеялись. – У меня медицинский вопрос, – заявляю я. Он не отвечает сначала: его мысли сорвались с привязи и улетели в недосягаемые для меня биологические дали; из большой плетеной корзины он достает корзиночки поменьше, трясет каждую, проверяя содержимое, и когда в одной из таких корзинок звенит что-то стеклянное, Бай Чжу довольно улыбается в никуда. – Что ты сказала? – Я сказала, что мне нужна медицинская помощь, – я получаю обеспокоенный взгляд. – Не в том смысле! В «Земле кладбищенской» описан один пикантный физиологический момент. Одно из трех, – я начинаю по очереди загибать пальцы. – Тебя он заинтересует. Либо заденет твои нежные чувства. Либо я потеряю тебя в омуте чудовищных воспоминаний о, вероятно, худших минутах твоей жизни. – Удиви меня. – Я скажу это максимально завуалированно, но так, чтобы ты понял. В третьей главе главный герой сидел у надгробия своего возлюбленного и внезапно воспылал примитивной страстью прямо там, на могиле. Чарующее место, соглашусь. Так вот, он заметил проросшее на могиле маленькое фиговое дерево. Ну и проекция его эротической энергии тенью упала на несчастное дерево… Я встречаюсь с непроницаемым взглядом и продолжаю чуть менее уверенно: – Дерево стало, так сказать, фаллической манифестацией его неуемной похоти. Дерево оказалось в ситуации, которую оно оказалось неспособно контролировать. Скажем так, дерево попало в теплицу… – Я продолжу в упор делать вид, что не понимаю, о чем речь, пока ты не скажешь напрямую. – Он засунул куст себе в задницу, ты доволен? – Ну… людей выносили с публичных чтений в полуобморочном состоянии. Генрих рассказал. Он также говорил, что эта книга побила рекорд по времени между анонсом публикации и запретом продажи. Два дня. – Так вот, мой вопрос: а ты, как доктор, когда-нибудь сталкивался с подобным? Типа, с такой вот «реверсией пищеварительного тракта». – Естественно. Ты недооцениваешь количество людей, которые имеют привычку крайне непродуктивно проводить свободное время. Бай Чжу насильно заставляет лицо сбросить все эмоции. Кажется, если додавить и потревожить его подольше более яркими деталями, он все же треснет и с краснеющим лицом попросит меня заткнуться. Но естественным образом диалог завершается. Я перевариваю его про себя, проигрывая раз за разом, и пытаюсь понять, какие сейчас мысли крутятся в голове Бай Чжу. Он собирает мерзкий нектар попрыгуньи в склянки, все они в итоге оказываются забиты доверху похожей на черный вар субстанцией. Потом складывает матрешку из корзиночек обратно. Я приподнимаюсь, тихо давлюсь смешком и осторожно вдыхаю, прежде чем заговорить: – Назови три самых смешных предмета, которые… Бай Чжу неожиданно приближается – я, опешив, выставляю руки, в которые мягко упирается его грудь – он тянется как будто для поцелуя, но в последний момент всего лишь прислоняется лбом к моему. – Я откушу тебе язык, – мягко говорит он. Четыре слова – все остаются теплом на губах. Кровь приливает к лицу и в висках что-то стучит. Я молчу, приоткрыв рот. Бай Чжу встает. Отворачивается и идет, притягивая меня взмахом руки; солнечные зайчики на его лице приплясывают так, что кажется, будто он рыдает светом, и я, движимая чем-то неосязаемым, послушно поднимаюсь на ноги. «Не переживай, дорогуша. Знавали мы таких скромных сдержанных интеллигентов с самыми тихими и глубокими омутами. Ему нравится твоя бескомпромиссная прямолинейность, – говорит в моей голове воображаемый Венти. – Твоя приправленная легкой ебанцой эксцентричность». В книге «Каталог гор и морей» (не более, чем скупой на описания путеводитель по живописным местам Ли Юэ) один из путешественников упоминал: «Худшее, что может случиться в горах, не недостаток еды, не иссушение, не потеря ориентиров и даже не мужчина верхом на медведе, а банальная, пожирающая нутро скука. Видите ли, мои дорогие читатели, привыкшие к суете и блеску гавани жители Ли Юэ имеют почти что наследственную зависимость от пустых бесед, а потому первый поход в горы будет сопряжен с некоторым дискомфортом. Вы будете алкать общения так, что первый встречный разбойник тут же станет мишенью для сплетен о какой-нибудь вашей дальней тетушке по линии вашего младенца, с аневризмой левой пятки и паническим страхом перед листьями кукурузы». В целом, он прав. Потому я предлагаю Бай Чжу сыграть в парочку игр по пути, чтобы убить немного времени. Син Цю, любитель сражаться под надуманными предлогами «защиты своей чести», как-то попал в немилость миллелитов, так что нам обоим пришлось провести пару дней за решеткой, и тогда мы от жары и скуки придумали игру в «Слова». Игроки по очереди называют оппоненту слово, а тот должен дать точное словарное определение. Потом мы эту игру усложнили. Правила теперь чуть более чудовищные и с первого раза непонятные. Слова в них, как залившие за воротник танцовщицы бродячей труппы, кажутся близкими и понятными отдельно, но требуемой синхронности в их общности совершенно не наблюдается. – Буква «С», – говорит Бай Чжу, которому методом «потому что я так сказала» была поручена роль воды. – Литературный прием, который использует количественное, либо же видовое обобщение объектов. Есть контакт. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Синекдоха! – я, гордая, вскидываю руки. – «Сп». – Чем размножаются мхи? Есть контакт. – Споры. – Главный идеал Фонтейна. Есть контакт. – Справедливость. – Устройство, которое позволяет рисовать ровные округлые узоры на бумаге. Есть контакт. Пять, четыре… Бай Чжу щелчками пытается призвать слово, но, когда я заканчиваю обратный отчет, всего лишь нарочито-удрученно качает головой. – Спирограф! – «Спе». – Аферист! Есть контакт. – Спекулянт. – Чем злоупотребляет Сян Лин, хотя семья умоляет ее бросить. Есть контакт. – Специи. Угадала. Над головой слышен перестук деревянных амулетов. Красные нити взвиваются и опадают, одна из них – не нашедшая себе конца, оторванная, еле удерживает на себе дощечку с молитвой. Я тяну руку и тут же одергиваю – дощечка бьет по костяшке. Чужая молитва не хочет раскрываться. Мозаичное небо просачивается сквозь черные, сплетенные в рукопожатиях, ветви. Сквозь туман я пытаюсь разглядеть изумрудные холмы долины Ченьюнь. Ближе всего – мирно текущая река цвета голубой глазури, чья поверхность блестит, как керамическая тарелка. Бай Чжу кладет руки мне на плечи. Что-то в его корзинках тихо позвякивает. – Долина Ченьюнь тебе понравится, если ты хочешь умереть от скуки или выйти на пенсию. – "О, этот зыбкий мираж – сон или граница жизни?" Может, туда тебе и податься, – отшучиваюсь я. – Было бы чудесно. Я бы и сам занял место пациента, только вот кто встанет на мое? Интересная мысль: почему в гавани так мало врачей. Как Бай Чжу среди этих врачей завоевал негласный статус Короля Медицины? И почему у самого Короля Медицины здоровье ни к черту? Бай Чжу выглядывает из-за плеча, за челкой виднеется только кончик покрасневшего носа. Хочется мягко указать ему, что его руки на моих плечах вместе с пологим обрывом под ногами рождают в моей голове кутерьму пугающих ассоциаций – любой посредственный роман с центральной темой адюльтера как будто всегда обречен приводить возлюбленных к обрыву, откуда только один спустится на своих двоих. «Земля кладбищенская» обыгрывает этот троп, переворачивая его, как блин на сковороде: герои, спонтанно разрешившие свое недопонимание, падают вместе с хлипким уступом скалы, оказываясь придавленными булыжниками размером с... – Эй, – мягкий голос у моего уха возвращает в реальность. Я, смущенная, убираю прядь волос за покрасневшее ухо, в котором словно осели отзвуки этого хриплого «Эй», только Бай Чжу со смехом отклоняется вбок, за ним вытягивается из-за моего уха случайно заправленная туда зеленая прядь; теперь левый мой глаз снова закрыт волосами. – Я вспомнила одну загадку. – Начинается моя любимая часть любого нашего разговора. – В одном городе жили два парикмахера. Один ходил с самой шикарной стрижкой, которая только могла быть, а второй же был неопрятен: челка неровная и пряди торчат во все стороны. К какому из этих парикмахеров пошел бы ты? – Первый мой порыв: сказать, что к первому. Но я тебя знаю. Где подвох? – Правильно – ко второму, поскольку если в городе всего два парикмахера, то они стригутся друг у друга. – Много условностей, но как умозрительный эксперимент пойдет. – Может, ты так известен среди людей гавани именно из-за этого. Пойдешь ли ты к врачу с отменным здоровьем, или к такому, как… – я запинаюсь, только чтобы мысленно отхлестать себя по лицу. – К тому, кто не очень здоров, как бы… – Теория интересная, если все жители Ли Юэ обладают интеллектом выше среднего. А так, едва ли они так основательно анализировали ситуацию. Я всего лишь прекрасный врач, и этого достаточно. – Не только врач. – Что? – Что? Мы поднимаемся выше. Два одинаковых вопроса остаются висеть в воздухе на плоскогорье, там, где и были заданы. Периодически я разгибаюсь и сгибаюсь обратно, ставлю руки на колени, хватаю их и насильно переставляю руками. Я читаю стихотворения вслух и с трепетом, который всегда сопровождает новое открытие, поворачиваюсь, чтобы рассказать, как гармонично восхождение ритмически подстраивается под сколько-ступенек-в-лестнице-стопный хорей, однако вижу, что Бай Чжу остался внизу, у подножия, обосновавшись на низком мшистом камне; кажется, его подходящая по цвету куртка в мох на камне и рассыпается – вся эта обвязанная пестрым шарфом композиция похожа на причудливого каменного снеговика. Даже с расстояния в десяток шагов слышно его рваное дыхание. И с девяти шагов, и с восьми. Из копны полос показывается зеленоватое лицо, а я слишком долго думаю, что в антураже туманных гор под затянутым тучами небом это – игра проходящего сквозь его волосы света, чтобы своевременно ужаснуться. – А тебе не занимать прыти, – говорит Бай Чжу. – Такое странное слово. Даже немного неприятное. Бай Чжу с долей еле заметной агрессии, которую я вполне могла надумать, откидывает корягу, которая, чуть постояв на кончике, покачиваясь, падает на землю. Кажется, что любые мои телодвижения сейчас неуместны. Хочется выразить обеспокоенность, но я не могу – он ведь ничего искреннего не скажет, поэтому на ватных ногах я подхожу ближе, Бай Чжу вяло двигается на камне, и я сажусь рядом. – У тебя скоро день рождения, – аккуратный отвлекающий маневр. – Что делать планируешь? – Да, – говорит он и прячет лицо в ладонях. – Это не ответ на вопрос, но буду считать, что я приглашена на пышное празднование. – Да будет моей спутнице известно, что ее собеседник не отмечает дни рождения. – Это будет лучший день в твоей жизни. Я ручаюсь. Вот у тебя есть день, который ты мог бы назвать лучшим? Скоро его с пьедестала скинет день круче. Он что-то разглядывает на моем лице и хмурится. – Я всем задавала такой вопрос: «Какой у тебя лучший день в жизни?» Получила несколько интересных ответов. Кое-кто по-прежнему должен мне историю. Сян Лин, например, до сих пор не может выбрать, какой день у нее был «лучшим в жизни». – А я вот не могу вспомнить. – Давай я расскажу тебе свой лучший день, а ты вдохновишься. Хотя, едва ли он правда такой, просто его я помню лучше всех. Это было года три назад, мы отмечали Праздник Фонарей. К нам приехала Синь Янь, так что я взяла Янь Фей и Юнь Цзинь, ты их знаешь, и мы устроили пикник на крыше. Я помню, что были песни под гитару. Еще Янь Фей рассказывала забавные ситуации из гражданского диспута, а потом мы разыгрывали эти сценки и хохотали, как ненормальные. Мы случайно запустили фейерверк в пестрые ряды гирлянд, чуть не выбили окно в соседнем доме, потом Янь Фей спустилась в истерике и положила свой кошелек у дверей приемной Цисин в знак извинения. Она накидалась, потому что на следующий день даже не вспомнила, куда кошелек свой положила. Там все были в таком состоянии. Я так напилась, что не могла слезть с крыши, так что девочкам пришлось ждать до утра, пока я протрезвею. Ну вместо того, чтобы протрезветь, я уснула, завернутая в пледы, меня с крыши снимал Чжун Ли, которого позвали специально для этой странной спасательной операции. Все так устали веселиться, что улеглись на ковре прямо у меня в кабинете и спали до полудня. Конец! Бай Чжу к моему стыду молчит, чуть улыбнувшись, а потом отпускает в извинительном тоне комментарий, мол, "забавно". Бай Чжу обычно смотрел на меня с полуопущенными ресницами, как тот, кто на голову выше, отчего взгляд его делался лукавым, немного снисходительным. Ритуальное бюро: я подпрыгивала на носочках, размахивая руками, которыми надеялась выбить книгу из его рук, пока он наставническим тоном нараспев произносил: «Нет-нет, эту книгу я забираю себе, и в лекции она участвовать не будет!» – и смотрел с прищуром. Даже Чжун Ли сказал: «Кажется, ему лень держать веки, потому те вечно норовят упасть». Сейчас Бай Чжу, сгорбленный, глядит снизу вверх широко открытыми глазами, в которых заметен болезненный блеск, и хоть его стоическое молчание указывает на обязательное продолжение пути наверх, что-то внутри меня говорит его голосом: «Умоляю, пошли домой». – Пошли домой, – говорю я и закидываю его руку на плечо, чему он даже не сопротивляется. И он не говорит ни слова. Я думала, пока мы спускались в полной тишине, и думаю сейчас: задела ли Бай Чжу моя история, нет, не безвкусицей, не посредственными талантами рассказчика, но тем, что он частью лучшего дня моей жизни не являлся. И я могла бы разубедить его: надумала бы приключениям в ресторане на краю утеса хоть немного счастливых моментов, ладно складываемых в итоге в «лучший день в жизни», сказала бы, что все впереди, и что Бай Чжу еще станет частью моего лучшего дня, а может, лучшей недели, но все это упирается лишь в гипотезу существование у него этой печальной мысли. Я преувеличиваю. А он привык думать рациональнее. Я хотела рассказать другую историю. другой «лучший день в жизни», но вовремя передумала. Этот приятный день, нет, пара дней, оставили горькое послевкусие. Как будто я ела сладкий апельсин и случайно надкусила цедру… Это было холодное бесцветное лето, которое себе не позволило расстаться с прохладой ранней весны и легкой походкой незаметно растворилось в осени. Каждое утро меня встречали молочный туман, который ощущался мягким и который превращался в воду на ладони, и пенка на мутной от гнилого тростника воде. То лето, когда я встретила Венти. Как он уместился на кособокой перекладине, как под его весом не ломались доски, когда он шел по ним, пританцовывая, я не знаю, а все эти явления не только не получили должного объяснения, но даже не были тогда критически осмыслены. Он пил вино, опасно свесившись вниз головой прямо с моста, и я осторожно спросила его: – Что делаешь? – Причащаюсь. – А можно с тобой? Потом мы проводили пьяными взмахами рук унылые сумерки. Я притащила его домой, где он проспал на диване в прихожей два дня. Странное знакомство, хотя, оглядываясь, ничего странного я тогда в этом всем не видела. Свой вопрос он задал от балды, но ответа истово требовал: мое мнение его интересовало сильно. Так бывает, когда ты связан со смертью… Мы у аптеки. Дождь попытался поймать нас, наступая на пятки, но, когда завеса все же опускается, капли разлетаются бисером по каменной мостовой – перестук на черепице – между кладками крадутся ручьи, повсюду – сырость, мы уже прячемся в тепле. – Ты молчала всю дорогу. О чем задумалась? Бай Чжу зажигает лампу, и в темноте и холоде появляется дрожащий круг света. Я запрыгиваю на стол. – Ох! Мы с Венти придумали игру. Она называется «Сложный вопрос», и суть ее заключается в том, чтобы задать собеседнику какой-то вопрос, на который тяжело ответить. Потом, по правилам, ты даешь собеседнику точные временные рамки, по истечении которых ответ должен быть готов. В любой форме. Я однажды зашифровала ответ и отдала его вырезанным на бересте. А Венти года два назад задал мне такой вопрос, на который я не смогла ответить, и дал мне ровно два года. Это не вопрос даже, а так, умозрительный философский эксперимент. – На какой такой вопрос не можешь ответить ты? – Это секрет. Но ты бы на него ответил, это точно. А я вот ломаюсь. Но у меня еще есть время. Вроде... – Мы можем сыграть? – говорит Бай Чжу, строго, может даже требовательно, хотя его простой доброжелательный вид противоречит его же тону. – Конечно, – я принимаю вновь свое извечное оживленное состояние. – Давай начнем с тебя. Задай мне вопрос, а я покажу пример. Бай Чжу складывает руки на груди и смотрит на пол, так, что кажется: он туда что-то обронил. Взгляд его блуждает, словно очерчивая полет невидимого шмеля. Наконец, он говорит: – Плачешь ли ты на похоронах? Я чувствую, что улыбка стекает с лица и уголки губ тянутся вниз. – На каких? Там, где я участник? – Нет, этот вопрос был бы простым. На тех, что ты организуешь. Печаль людей иной раз имеет свойство находить пристанище и в нас самих. – Время? – Десять секунд. Я думаю недолго. Ответ получается короче, чем напрашивающаяся оправдательная речь после. – Нет. – Никогда? Я стараюсь небрежным пожиманием плеч сбросить с себя неопределенную черную эмоцию. Получается лишь вбить ее еще глубже. – Меня готовили к тому, что это – моя работа. И я всегда это понимала, как и понимала одну простую вещь: если взрослые на работе не плачут, значит, нельзя. И я плакать не буду. Раньше, когда я посещала похороны и обучалась ремеслу – заставляла себя не плакать. И это… – Тяжело? – вопрос его звучит осторожно. – Невыносимо. И я пытала себя настолько долго, что в какой-то момент внутри меня что-то не надломилось. Когда церемония начинается, меня прежней нет, а все мои эмоции остаются где-то там, – я машу в неопределенном направлении. – Так что нет. – Странно. Я предугадал ответ. Но не мог представить, какое у такого ответа может быть объяснение. – Ну… поплакать всегда можно после. Ты заблуждаешься, если думаешь, что этого не происходит. Я хлопаю в ладоши: – Моя очередь. Вопрос для разминки, очень простой. Если бы тебе собирались стереть память, но смилостивились и разрешили оставить одно воспоминание, то какое воспоминание ты бы оставил? Время на ответ: до того, как я уйду. – Ты никуда не уйдешь. – неожиданно заявляет Бай Чжу, неожиданно для меня, он, скрестив руки, оглядывает меня так, словно я и сама могла бы понять настолько очевидную вещь. – Почему это? – Узнаешь. Ладно. – Есть еще кое-что, – заявляю я. – Кроме, само собой, ответа на мой сложный вопрос. Несколько неудачных попыток и один почти сломанный ноготь: я расстегиваю рукава блузки и закатываю их. – Если ты не снимешь бинты прямо сейчас, я себе руки отгрызу. – Принято. Бай Чжу держит почтительную дистанцию, только край его рубашки иногда касается моего колена, и старается дышать как можно тише, а его ладонь никак не хочет ненароком коснуться обнажаемых участков слегка порозовевшей кожи с легкими остатками ожогов: он перебирает бинты тонкими пальцами, а я с облегчением замечаю, что его прикосновения моя кожа больше не встречает уколами боли; кажется, мир стекленеет и шум отступает, хотя, думается мне, это сродни тому, как размываются предметы в поле зрения, стоит сфокусироваться на чем-то одном. Сфокусироваться на дыхании человека напротив и заметить, как один из выдохов оказывается короче прошлого. И что дождь, который давно – белый шум, вероятно, кончился. Он так бойко разматывает левую руку, непроизвольно закусив губу, почему-то застревает на правой. Чуть приоткрывает рот, и теперь его нижняя губа поблескивает. Сосредоточенность Бай Чжу позволяет мне беззастенчиво созерцать его лицо, пока он мимолетом не поднимает взгляд, встречаясь с моим. Если бы я могла взять его за лацканы и притянуть к себе, воображая, что бинты были этакими метафорическими кандалами, которые сдерживали мою страсть, но я не решаюсь. Пусть не воображает, будто так пациенты, в идеале, должны выражать благодарность. Поцеловались мы всего один раз, да и поцелуем это назвать сложно; нынешняя здравомыслящая я поучаю тогдашнюю себя, немного не в себе, с головой, витающей где-то среди листьев, что целуюсь я ужасно, хуже трупа, если быть совсем уж стервой по отношению к себе же. Бинты небрежно лежат на краю стола и вот-вот готовы свалиться. – Поздравляю, – говорит Бай Чжу: в его голосе заметно небольшая, характерная для того, кто долго молчал, хрипотца. – А теперь я хочу кое-что сделать. Он отходит на пару шагов и смотрит в упор, как будто разглядывая свой же шедевр, а потом скрывается за дверью. – Я рассказал про эту затею Ци-Ци. Никогда не видел ее такой воодушевленной, – приглушенно доносится из коридора. – Идею? – осторожно спрашиваю я у коридорной тьмы с голосом Бай Чжу. Запах шоколада опережает его на несколько секунд, прежде чем он появляется в свете лампы и ставит на стол поднос. – Почему же ты никуда не уйдешь? Вот – причина. Три шоколадных бисквита ютятся на непростительно длинном столе. Бумага для запекания под ними – вся в жирных пятнах, отчего делается прозрачной. Пахнут они чудесно и выглядят аппетитно, а меня сдерживает лишь проявившая себя настороженность. – По многочисленным просьбам. Первый экспонат, – он по очереди указывает на два бисквита, внешне неразличимые. – Не сильный яд, меня он не убьет точно, добывается как раз таки из нектара попрыгуньи, но в детали я не буду вдаваться… – Стой, – волнение накрывает с головой, пока где-то в подсознании возникает, казалось бы, неуместный восторг. – Они отравлены? – Ну-ну, нет. Да. Почти. Доза совсем крохотная – с этого и нужно начинать. Последняя попытка найти в его глазах искру зародившегося безумия: нет, он вполне серьезен сейчас. – Ты хотела иммунитет к яду, – поучительно говорит Бай Чжу. – Собственно говоря, его ты и получишь. Ты будешь приходить по расписанию и получать от меня «сюрпризы», – с интонацией, которую он использует, обычно говорят: «Я подарю тебе розы и свожу в ресторан, ненаглядная», а я все не могу понять, розыгрыш ли это? Если он хочет скормить мне своих кулинарных детей, он может просто сделать это без надуманной чудовищной предыстории их появления на свет. – Прошу, говори дальше, – мой голос все тише. – Просто… просто скажи все, что хотел, а я пока выберу адекватную реакцию. – Хорошо! Яд посередине уже сильнее, его состав, а также способ добычи знать не стоит – тебе еще предстоит сладкий сон. Симптомы отравления: паралич, сыпь, диарея, смерть – именно в таком порядке. Ну и наконец… Последний бисквит чуть осыпался, лежит на миллиметр дальше других: из трех бисквитных братьев этот – самый бесноватый. – То, что заинтересует тебя сильнее всего. Это – единственный яд, на который у меня нет иммунитета. – Я выбираю его. – Предсказуемо. – Разве мы не должны восполнять недостатки друг друга? Я, ияпожалеюобэтомрешении, выбираю именно этот. Я беру бисквит театрально дрожащей рукой, округляю глаза так, что веки болят, и начинаю есть. Пытаюсь прочувствовать хотя бы намек на яд, горчинку или острый, режущий язык вкус, но это – всего лишь безобидный бисквит. Расправляюсь с ним я быстро и безжалостно. – Сделано, док! – говорю я, резко запрокидываю голову и хватаюсь за горло. – А остаешься ты здесь, чтобы я следил за твоим самочувствием, – Бай Чжу кладет руки мне на плечи, ему даже не нужно давить, потому что я соскальзываю со стола тут же, после позволяя себя развернуть в сторону коридора – там меня ждет шеренга дверей для пациентов. – Мало ли. Я хочу сказать, что подобную просьбу слышу впервые, и провести эксперимент рад. Голос его легко взвивается на пару тонов, так он воодушевлен. – А ты в предвкушении, я смотрю. – Конечно. Ты меня прямо воскресила, – Бай Чжу легком наклоном головы как бы шлет лучи благодарности. – Не очень этичный, хоть и крайне занятный эксперимент, но в моих руках ты в безопасности. Выбирай любую комнату. Здесь никого нет. Я хочу отшутиться, но останавливаю себя, а голос воображаемого Венти вновь вкрадчиво лебезит, предлагая фразу противоположную по смыслу моей: «Тао, у тебя есть прекрасная возможность сказать: «Выбираю ту, которая не запирается изнутри», и тебя ждет успех в твоих любовных предприятиях». «Дорогой воображаемый друг, мне не нужен такой успех, к которому я не готова». «Но он ведь сказал, что тут нет людей. Мог бы просто провести тебя в палату, ан нет!» – возражает воображаемый Венти. «А ты о наших отношениях вообще не в курсе, друг», – осаждаю его я, и с вялым «Ты права» этот голос, наконец, замолкает. Со сбивающими с толку ощущениями человека, который забыл, зачем зашел в комнату, я следую за Бай Чжу, который галантно приоткрывает дверь; он пристально оглядывает меня с ног до головы, прежде чем аккуратно придержать за талию, видимо полагая, что на меня нужно легонько надавить, чтобы я двинулась в страшный темный коридор, а потом резко роняет голову и вздыхает. Продолжительный вздох, неприятный, как лениво и неразборчиво произнесенное ругательство. – Одно воспоминание... Слово «воспоминание», как будто треснувшее где-то посередине, четкая синяя тень между бровями, там, где прорезалась хмурая тонкая морщинка – он воспринял почти несерьезную игру слишком серьезно. – Однажды наставник принес семена растений и сказал: «Эти травы у нас не прорастут – климат не тот – но, если кто-либо из вас желает попробовать…», а потом просто замолчал, положил мешочек с семенами на стол и выжидающе оглядел всех, мол, кто рискнет взять на себя. И я вызвался. Я и еще парочка учеников. Я стою столбом и не знаю, что сказать. Неприятное чувство растет внутри меня: кажется, я слышу то, что слышать не имею права. Как будто Бай Чжу должен убить меня, когда закончит рассказ. – Больше времени мы потратили на теплицу, которую пришлось ремонтировать и добавлять туда новые элементы, потому что наставник оказался прав. Растения оказались привередливыми. Мы пытались, у нас ничего не выходило, наш первый росток умер сразу же. Спустя некоторое время я остался один – все мои подельники бросили эту затею. Иногда я не спал сутки, ночевал в теплице – мне хотелось увидеть плоды трудов своими глазами. «А потом ты проснулся и увидел, что все у тебя получилось, не так ли?» – хочу сказать я, но молчу. – Я верил, что у меня получится. Бывает такое странное чувство, когда ты как будто предопределил судьбу в какой-то мелочи. А все ростки умерли. И у меня ничего не осталось. Но, когда наставник пришел в теплицу и увидел это, он улыбнулся и сказал: «Ты молодец». – Это… все? – говорю я, тут же жалея об этом: выражение лица Бай Чжу весьма красноречиво. – Все? Что ты имеешь в виду под «все»? То ли усталость, то ли смущение вынуждают меня прикрыть глаза: – Может, это был тест? Чтобы проверить, кто из его учеников самый упертый? – Через два дня он умер. Так что я этого никогда не узнаю. Бай Чжу всем своим видом намекает, что устал, так, что не нуждается в намеке словесном, а я в его глазах вижу только: «Мне не нравятся твои игры». Он занимает чёрную раму дверного проёма, придерживая пальцами ручку, и вот ещё мгновение - его рука соскальзывает, бьется о бедро и он кивком в пол оборота молча желает мне спокойной ночи, а я думаю только о том, как он непременно передумает, шагнет ко мне, вглубь коридора, где нет звука дождя, туда, куда вслед за ним ненадолго залетит неприветливый колючий сквозняк, прежде, чем он закроет нас вдвоем вместе с темнотой.