Часть 1

Я любовь эту буду теплить и вынашивать так 

Чтоб она разрослась во мне деревом 

Чтобы кончики пальцев стали ею окрашены

И чтобы её во мне немерено

Немерено… 

«… Сегодня утром зарядил дождь, но я никогда ему так не радовался. Джинни отменила тренировку, да и какие теперь игры? Даже и не помню теперь, как держаться на метле, и квиддич потерял своё очарование. Гоняться, сломя голову, за крылатым всполохом снитча — уже не кажется целью номер один. Я не хотел идти в команду, меня туда затащили друзья. Рон и Невилл буквально втолкнули меня в тренерскую во время первого собрания и заперли дверь колопортусом. Я как дурак стоял среди малышни, багровея от злости, но стоило мне взглянуть на посветлевшее лицо Джинни, и я не смог отказаться. Кажется, лицо её, всё в веснушках, так впервые преобразилось со смерти Фреда. Ну да, двадцатилетний ловец, играющий наравне с двенадцатилетками. Это вообще не честно. Почему МакГонагалл не запретила, я так и не понял. Ей тоже казалось, что это хорошая идея. — В первую очередь, для тебя, Гарри, — помню этот разговор. Вечер, директорский кабинет, портрет Дамблдора делает вид, что спит в своей золочёной раме, и Минерва. Как обычно строгая, с забранными в пучок волосами, собранная, но постаревшая на десяток лет. Её волосы совсем серебряные… — тебе будет полезно вспомнить что-то из прежней жизни и… немного прийти в себя. Мне казалось, на метле ты всегда чувствовал себя прекрасно, и квиддич был отдушиной, я не права? Я приподнял брови. С войны прошло три года, два из которых я провалялся в коме, а третий восстанавливался, и теперь мне предлагают летать и ловить мячики? Неужели вправду все вокруг меня делают вид, что ничего не произошло? Почему всё так отвратительно обыденно? Я в Хогвартс-то вернулся исключительно, чтобы поддержать Гермиону и Рона. Они были уже два года как женаты, и два года как закончили школу. Оба вернулись в Хогвартс на стажировку: третий курс в магическом университете требовал преподавательской практики. Гермиона преподавала у младших курсов трансфигурацию, Рон — заклинания. С ними училась и Джинни, она вела в Хогвартсе полёты на метле. Я в свои двадцать сначала воспринял разговор о возвращении в школу как шутку, затем, взглянув на Гермионино лицо, понял, что она не шутит. — Ты не можешь остаться неучем, Гарри! Ну и что, что тебе двадцать! Нужно закончить школу. Её поддержали все Уизли, и под их дружным напором я не смог сопротивляться. Нам оставалось учиться три месяца, весь седьмой курс готовился к ЖАБА, а я всё никак не мог осознать, что жизнь продолжается. Дело в том, что за те три года, которые выпали из моей жизни, люди успели пережить войну, отплакать за погибших, смириться и начать новую жизнь. А я не смог. Хогвартс отстроился, а мне всё было удивительно, как это так быстро всё пришло в норму? Рон с Гермионой поженились, но им же всего по семнадцать? Джинни, со слезами кинувшаяся ко мне на шею, когда я пришёл в себя на больничной койке, внезапно снова встречается с Дином, а не со мной — что? Фред погиб, Люпин, Тонкс… Моему крестнику четыре! Всё это не укладывалось у меня в голове. Я не успевал обрабатывать информацию, а все уже жили своей жизнью, один я остался за бортом. Наверное, всё это отразилось у меня на лице, потому что взгляд МакГонагалл потеплел. — Всё образуется, Гарри, — мягко сказала она, — знаю, ты немного дезориентирован, но всё наладится. «Да, да, — подумалось мне, — я слышу это по пять раз на дню. От Рона с Гермионой, от Невилла, от своего колдомедика, от Флитвика, мадам Помфри, незнакомой третьекурсницы, приславшей мне валентинку на День всех влюблённых. Скоро гигантский кальмар вынырнет из озера, чтобы сообщить мне эту задушевную новость». — Да не хочу я играть в квиддич, — вяло промямлил я, но все, как обычно, знали лучше, что мне нужно. И, опять-таки, я не смог отказать Джинни, собравшую все команды на инструктаж. Иногда мне кажется, что повзрослели все, кроме меня, я так и остался семнадцатилетним подростком. Только волосы отросли до плеч, и фигура сделалась такой худой, что собственные вещи висели на мне, как на вешалке. В школьной форме я походил на фестрала в мантии. Лицо исхудало, одни глаза зеленющие остались. Зато магии во мне прорва. МакГонагалл всерьез советовала мне заниматься индивидуально, потому что в классе от моих заклинаний выбивало стёкла и ломалась мебель…» «…Я честно пытался понять, как так вышло, что, победив Волан-де-Морта, я каким-то образом хватанул всю его магическую силу. Колдомедики и люди из министерства — те, что занимаются исследованием волшебства — долго и монотонно объясняли мне несколько раз, но до конца я так и не разобрался. Они тоже, как я потом выяснил, так всего и не поняли, но самая правдоподобная гипотеза, которая объясняла большую часть произошедших со мной перемен, звучала так: Ни разу в магическом мире люди так не были связаны ментально и эмоционально, как мы с Волан-де-Мортом. Связь эта, оборвавшись со смертью обоих, не исчезла, а лишь окрепла, когда мы оба очнулись в запретном лесу после моей потусторонней встречи с Дамблдором. И когда Волан-де-Морт атаковал меня в Большом зале в последний раз, магия предала его и влилась в моё тело таким потоком, что хватило и на победу, и на невероятную вспышку, и на то, что стены школы едва выдержали. Мне рассказывали, что всех смело в кучу, кого-то даже ранило в сутолоке, слава Богу я никого не убил. Вот только после все постепенно поднялись на ноги, а я — нет. Жизнь моя висела на волоске несколько суток из-за чудовищного магического перенасыщения. Человеческое тело не могло приспособиться сразу к такому количеству магии, и в Пророке даже писали, что мне конец. Однако, я снова оказался Мальчиком-Который-Выжил. Два года я не приходил в себя, и я не знаю, где был. Меня до сих пор спрашивают об этом. Всех интересует, что там, за Гранью… Может и есть что-то, но я не помню. Помню, как открыл глаза, осознал, что не могу двигаться, и до того перепугался, что разбил всё стеклянное в палате, перевернул кровати, тумбочки — ну, кошмар просто. Моё выздоровление шло семимильными шагами, всё благодаря магии, которая меня излечивала изнутри. Физическая активность восстановилась быстро, я заново учился самым простым заклинаниям, потому что моим Люмосом можно было кому-нибудь выжечь глаза. С эмоциями было справляться сложнее, но и этому я постепенно научился. К тому моменту, как я вернулся в Хогвартс стаканы не лопались у меня в руках, стоило кому-то громко хлопнуть дверью, книги не летали в бешеном торнадо и окна в комнатах оставались целыми. К этому моменту я уже привык, что разговаривали со мной с опаской и таким ласково-елейным голосочком, чтобы не провоцировать лишний раз: Пророк исправно освещал ситуацию касательно моей персоны для всех своих читателей. Но, конечно, от него особого отношения ждать не приходилось…» «… Когда я увидел Снейпа за преподавательским столом в Хогвартсе, на его прежнем месте, в Большом зале на несколько секунд погасли все свечи. Моему удивлению не было предела. Я видел бездыханное тело в Визжащей хижине, он был настолько мертв, что мертвее некуда. Так почему я сейчас смотрю на него и вижу, как его руки берут ложку и погружают её в тарелку с супом, как подносят её к узким, бледным губам, как он поворачивает голову и отвечает кратко на какой-то вопрос профессора Флитвика, слегка кивнув, а потом снова возвращается к трапезе. А потом Снейп словно понимает, что за ним наблюдают. Он поднимает глаза и смотрит через зал прямо на меня. Ровно одну секунду, и отворачивается. С неописуемым лицом я повернулся к Гермионе, вознамерившись спросить, что, собственно, происходит, и только потом вспомнил, что друзья теперь не сидят со мной на одной скамье за гриффиндорским столом. Они сидят за преподавательским столом. Перехватить Гермиону и Рона перед первыми уроками не вышло, и я направился в класс Защиты от Тёмных Искусств. Как мне было всё знакомо! Мне даже казалось, что Снейп сейчас ворвётся в класс в своей манере, мантия будет лететь за ним вороным крылом, он остановится перед кафедрой и ядовито прошипит: — Мистер Поттер, наша новая знаменитость… Но он не ворвался. Снейп, заметно прихрамывая, пересек аудиторию, остановился перед преподавательским столом, развернулся. В руках у него была трость, на которую он опирался. Его лицо, в отличие от лица МакГонагалл, не постарело, волосы как были чёрными, так такими и остались. Не изменил он и своему традиционному чёрному одеянию. Изменения были в глазах. Я не припомню, чтобы в них было столько… спокойствия. Раньше они словно метали молнии. Движения были резкими, угловатыми, вся его фигура искрила энергией. Сейчас Северус Снейп был абсолютно другим. Я вдруг осознал, что и он пережил и отпустил войну…» «… Мы с Роном и Гермионой встретились позже, когда у них закончились уроки, а я уже обосновался в кресле с учебником по Высшим Чарам в гриффиндорской гостиной. Они вошли, и мне на секунду почудилось, что сейчас Рон плюхнется рядом, отбросит сумку с пергаментами и перьями, пожалуется на огромное количество домашних заданий и предложит сыграть в шахматы. А Гермиона, неодобрительно покачав головой, примется за сочинение по зельям, а потом будет распекать нас обоих за то, что мы опять засиделись после полуночи. Рон действительно плюхнулся рядом и действительно пожаловался на домашние задания, но лишь на те, что ему нужно было проверить за вечер. А Гермиона действительно покачала головой и распекала Рона, потому что он опять отложил проверку на последний день. Тут я понял, что уже никогда не будет, как раньше. Мне сделалось так грустно и обидно… — Ну, Гарри, как ты, дружище? — Немного странно понимать, что твои однокурсники на три года младше тебя, а лучшие друзья, которые вроде бы должны быть однокурсниками, носят преподавательские мантии и называют МакГонагалл коллегой. — Ну это ты загнул, — ухмыльнулся Рон. Гриффиндорцы, прибывающие в гостиную после учебного дня, слегка приостанавливались, чтобы поздороваться и окинуть обоих любопытным взглядом. Я понял, что спокойного разговора не получится. — Давайте прогуляемся? Позже, у озера друзья рассказали о Снейпе. — Его нашли полуживым. — Сказала Гермиона, — он выжил. Долго лежал в госпитале. Говорили, что его спасло какое-то противоядие, и что он никогда не сможет разговаривать. Но разговаривает, как видишь. Голос у Снейпа изменился. Растерял мягкие полутона и махровость, стал хрипловатым, словно в горле что-то мешалось. Мешался, как я думал, здоровый рубец, который ему на прощание оставила Нагайна. — За него МакГонагалл вступилась, — сказал Рон, — ему предъявили за службу Волан-де-Морту, он даже в Азкабане сидел. — Что?! Волна ветра, отлетевшая от меня, толкнула Гермиону в грудь, и она сделала шаг назад. Рон поймал её за плечи. — Извини, ты в порядке? — спросил я, протянув к ней руку. Она поймала её на полпути в свою тёплую ладонь. — Всё хорошо, Гарри, не волнуйся. Она улыбалась, но я видел испуг. Ветер собрал волны по озеру и угнал их прочь. — Да, — печально сказала Гермиона, — Снейп провёл там несколько недель, прежде, чем у нас получилось собрать достаточно доказательств его невиновности. — Но это было уже после его выздоровления? — уточнил я. Они переглянулись. — Что? — резко спросил я, — они не дали ему даже поправиться? — Он… ну, встал на ноги… к тому моменту… Мне сделалось нехорошо. Кончики пальцев слегка покалывало, и я сделал над собой усилие, чтобы успокоиться. — Как Бруствер допустил это? — Сейчас уже всё хорошо, — поспешно продолжила Гермиона, вероятно, опасаясь нового порыва или ещё чего похуже, — это было давно, Гарри. Снейп оправдан, награждён, почитаем, как герой войны. Ты и сам, наверное, видел, что он изменился. Видел…» До меня долетел тихий вздох, и я тут же поднял взгляд от старой, замусоленной подшивки с пергаментами, исписанной корявым почерком. Поттер всегда писал как курица лапой. Гарри лежал на кровати всё так же безжизненно. Его руки всё так же расслабленно были вытянуты вдоль тела, но кое-что изменилось: его дыхание. Я приподнялся со стула, прислушался — правда. Дышит он теперь чаще и слегка прерывисто. Откинув длинную чёрную прядь с лица, я чётким движением начертал руну диагностического заклинания над его телом. Она засветилась сначала зелёным, а затем внезапно однократно вспыхнула голубым и погасла. Поттер снова задышал ровно, как и прежде. Как и все эти два месяца, что лежал без движения в нашем доме, на нашей кровати. Я дотронулся до его лба, касаясь краем белой манжеты кожи, потом приласкал ладонью бледную щёку. Меня посетило воспоминание, как он прижимался ко мне этой щекой на астрономической башне, как я отталкивал его, в ужасе от собственных чувств к мальчишке, а он вцепился, словно репей, и не отпускал до тех пор, пока я, наконец, не поцеловал его. Я поправил одеяло, хотя оно в этом не нуждалось, и быстро подошёл к камину. Бросил в него горсть летучего пороха. — Госпиталь святого Мунго. Кабинет доктора Долгопупса. По ту сторону каминной сети возникли расплывчатые очертания человека в белом халате, сидящего за столом и погружённого в какие-то документы. Услышав шипение камина, Невилл поднял голову. — Профессор Снейп, — удивился он, — пол первого ночи, что случилось? Что-то с Гарри? — Наша догадка верна, мистер Долгопупс, — произнёс я и слегка кашлянул — проклятая змея! — То, что вы предположили два дня назад, действует.