Часть 1

Из всей этой ситуации с розовыми чреслами нас вынимали по одной, шлёпали, мыли, обтирали полотенцами, лепетали по-марсиански: «кри-кри-кри», — почти как дельфинчики, я ебу… Чёрно-белые первые наши рассветы — в только что наколдованных запретных мирах… В бескрайних просторах космоса, на одной крошечной и по-пидорски голубой планетке, по-пидорски в самом лучшем и гуманистическом смысле, само собой… Под напором межпространственных грёз, под надёжным стопудовым взглядом Изначального преступного замысла… Мы росли, как умели, а ведь могло быть и хуже… Сгущались марсианские чёрно-белые сумерки… Люди-дельфины и люди-цветы строили вечный коммунизм на обратной стороне Земли, куда не ступала нога Роджера Уотерса, вечно строили триста тысяч лет подряд, разбитых для удобства на пятилетки, да всё никак не могли построить. Мы, дети, выращенные в специальных резиновых надувных чреслах за деньги одного турецкого текстильного промышленника, первая экспериментальная партия, должны были круто изменить правила игры… — Считать ли вас теперь людьми? — сказала женщина в белом халате врача, в строгих огромных очках, седые — соль с перцем — волосы её были закручены в такой же строгий клубок и с такой силой, что она вообще не могла моргать или закрыть до конца свой скупой безжизненный рот. Спрашивала ли она у меня или обращалась вслух к самой себе, но красные её глаза смотрели на меня, смотрели почти что приветливо, несмотря на всю строгость. — Считай, я тебе вдую, — сказала бы я голосом Квентина Тарантино, но не умела сказать ничего, надувала свои пузыри из слюны, охотилась взглядом за мошкой, конечно, описалась от восторга и для того, чтоб почувствовать тепло… И будь я каким-нибудь престарелым фантастом с множеством самых фантастических премий в кармане, вроде Роберта Хайнлайна, могла бы с лёгкостью высосать из этой темы с искусственной маткой и Марсом свои честные четыреста страниц лихо закрученного сюжета, разбавляя его тут и там инфантильными рассуждениями о мировом cumунизме, но мне просто не интересно. Гротескные марсианские впадины и лунные пейзажи обратной стороны Земли меня совсем не влекут. Я вам не Роберт Хайнлайн, я более хайлайт чего-то вовсе отсутствующего, сама рощу потихоньку свой дзенский сад камней. Чужие слова и идеи оседают в пустоте моей души, и камни, камни в моём саду камней растут со скоростью ноль целых пять тысячных миллиметра за триста тысяч лет — я никуда не спешу… Я, вечный негодник, уже никуда от вас не денусь со своими грошовыми зиккуратами и стоунхенджами… — В мирах, — сказала я, когда уж научилась говорить, — меня почему-то знают как Роберта Хайнлайна, но это неверно. — Да похуй! — сказала смеясь Гвенн. — Тапочки главное не разбрасывай по всему коридору, душ — там, — она показала рукой, и мы с ней тотчас отправились в душ вертеть вентили, брызгаться и визжать от восторгов, но так и не настроили воду до нужной температуры. Ибо мир, любой мир, самый выдуманный и самый пидорский в самом уважаемом и социально приемлемом смысле — всегда вместилище огорчений. — Не было б огорчений, — сказала ей вслед, — не было б и нас… Но Гвенн ушла в свою комнату, не ответила мне. Я же, мокрая от брызг, закрутила все вентили в душе и думала о том, что в действительности всё с точностью наоборот: не будь нас, не было б и огорчений, но даже в таком, логически корректном виде, мысль эта очередной тупик, и даже не нужно быть Альбером Камю, чтоб догадаться. Я же хотела быть Квентином Тарантино, грабить банки, лежать в луже крови умирающей подруги, держа её сморщенную лапку в своей, и слушать её исповедь про бургеры… Или так… Из всей этой ситуации с розовыми чреслами нас вынимали по одной, шлёпали, мыли, нарезали ломтиками и засовывали между тёплых булочек бургера, сверху поливали кетчупом и горчицей — на радость голодным недоразвитым зрителям… В чёрно-белом немом фильме ужасов Мурнау… Сервировали нас на запретном и очень дорогом ужине, после которого душ и секс на шёлковых простынях с рассыпанными брильянтами… И пусть брильянты впиваются в жопу, вот она вершина наслаждений, хотя имена участников позже будет устанавливать полиция… Роберт Хайнлайн, Альбер Камю и все остальные девочки с Марса, знайте, я, Квентин Тарантино, люблю вас, кем бы вы ни были…