Глава 10

      Воздух в кабинете декана был спертым и пах старой бумагой, пылью и разочарованием. Феликс стоял, сжавшись в комок, и старался не смотреть на Хенджина, который расположился у окна, демонстративно отвернувшись к стеклу. Между ними висела невидимая стена из взаимной ненависти, неловкости и общей неудачи. Провалить экзамен по хореографии у Ли Минхо — это было уже слишком даже для их и так паршивой полосы. Особенно для Феликса, что просто сгорел со стыда и уже подумал, что Минхо нарочно его завалил на экзамене. Однако Альфа четко мог разделять личное и рабочее. Так что у Феликса не было поблажек в учебе.       Председатель комиссии, пожилая женщина с строгим взглядом за очками в тонкой оправе, перебирала бумаги на столе. Её запах — что-то нейтральное, офисное, безличное, лишь потому что она была бетой, которая была готова уже поставить печать на документ об отчислении. — Господин Ли Минхо настаивает на пересдаче, — наконец заговорила она, поднимая на них взгляд. — Но учитывая ваши… текущие динамические оценки и уровень подготовки, комиссия решила дать вам шанс. Вы будете сдавать экзамен вместе. Парный танец. Тема — «Противостояние и примирение».       Феликс почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Танцевать с Хенджином? После всего? Это звучало как самая изощренная пытка. Он рискнул взглянуть на бывшего парня и встретил его взгляд — черный, полный ядовитого презрения. Запах ликера от Хенджина, обычно такой резкий и доминирующий, сегодня казался приглушенным, словно прибыльным гневом. Последнее что он хотел в своей жизни — это снова почувствовать близость от Хенджина, даже если это просто танец. — У вас есть две недели на подготовку, — продолжила женщина поправляя очки. — Господин Ли будет вашим куратором. Расписание репетиций согласуете с ним. Если и на пересдаче не покажете достойного уровня, оба будете отчислены с факультета. Всё ясно?       Феликс кивнул, не в силах вымолвить слово. Хенджин лишь хмыкнул, развернулся и первым вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. В этой академии нельзя проваливать ни один экзамен, а иначе слабое звено сразу убирают из всех списков. Феликс иногда удивляется, как его брат, вообще смог окончить учёбу, учитывая, что он почти не вылезал из домашней студии.       Тем временем особняк Хванов встретил Хенджина ледяным молчанием. Он шел по мраморным коридорам, и каждый его шаг отдавался эхом в пустоте, словно упреком. Провал на экзамене. Провал у Ли Минхо. Отец уже знал. Он всегда знал все. Кабинет отца был залит холодным светом настольной лампы. Господин Хван не сидел за столом. Он стоял у огромного окна, смотря в ночную тьму сада, спиной к двери. Его осанка была безупречной, поза — неприступной. Воздух был насыщен запахом дорогого коньяка и сигарного дыма, смешанного с чем-то металлическим — запахом абсолютной власти. — Войди и закрой дверь, — прозвучал голос, не оборачиваясь. Он был ровным, но Хенджин почувствовал под спокойствием бурлящую ярость. Он выполнил приказ, остановившись в нескольких шагах от отца. Сердце бешено колотилось, но лицо он выучился сохранять каменным. Нельзя показывать слабость, не после прошлого раза. — Мне сообщили о твоём провале, — начал Господин Хван, медленно поворачиваясь. Его глаза, холодные как лезвия, впились в сына. — Не просто провале. Провале на предмете у Ли Минхо. Это уже не просто неудача, Хенджин. Это — оскорбление.       Хенджин молчал, сжимая кулаки за спиной. Конечно сейчас опять начнётся… Почему семья Хван должна всех ненавидеть? — Династия Ли… — отец произнёс это имя с таким презрением, что по спине Хенджина пробежали мурашки. — Они всегда считали себя выше. Чистокровные, традиционные, с их дешёвыми моральными принципами. А теперь этот выскочка Ли Минхо преподаёт тебе уроки унижения. Или ты думал, я не знаю о вашей с ним… личной войне из-за того Омеги?       Хенджин напрягся. Отец знал о Феликсе. Конечно, знал. Ведь он жил какой-то период с ним в однушке, несмотря на все запреты отца. Не удивительно, что теперь Господин Хван точит зуб на Омегу. — Помолвка Ли и Пак разована, — продолжал отец, и в его голосе прозвучала едва уловимая нотка удовлетворения. — Но старик Ли всё ещё пытается сохранить лицо. А теперь его сын увязался с каким-то безродным Омегой, да ещё и выставляет это напоказ. Это слабость. А слабость нужно наказывать.       Он сделал шаг вперёд, и его запах стал давящим. Хенджин не отступил, но и посмотреть в глаза отцу не смог. Не только из-за страха, а чтобы не злить его еще больше. Не смотри хищнику в глаза, чтобы его не спровоцировать. — Тебе дали шанс на пересдачу. В паре с Ли Феликсом. — Отец выговорил фамилию Феликса, будто это было что-то неприятное на языке. — Ты воспользуешься этим шансом. Ты снова сблизишься с ним.       Хенджин не мог сдержать удивление. Он поднял глаза на отца. Сблизиться? После всего? После больного расставания, после того, как Хенджин с ним обращался? Даже он уже понимает, что он поступал с ним ужасно, но так он воспитан. По другому просто не умеет. — Не смотри на меня так, дурак, — отец усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Я говорю не о твоих жалких чувствах, которые похоже еще есть. Я говорю о тактике. Если Ли Минхо так привязан к этому Омеге… что будет, если тот вернется к тебе? К сыну Хвана? Это будет публичным плевком в лицо всей династии Ли. Унижением для Минхо. И доказательством для всех, что сын Хвана может отобрать у Ли даже его Истинную Пару. Это будет твое искупление. Твой шанс доказать, что ты не бесполезное дерьмо, а полезный инструмент.       Каждое слово било по больным местам, но вместе с унижением в груди Хенджина зародилось что-то темное и липкое — странное возбуждение от мысли о мести. Отомстить Минхо. Вернуть то, что, как он чувствовал, у него украли. Даже если это означало снова играть в эти грязные игры с Феликсом. — Он меня ненавидит, — хрипло произнёс Хенджин. — Заставь его передумать, — отрезал отец. — Соблазни, запугай, сыграй на его слабостях. Ты же умеешь. Или разучился? Если хочешь остаться моим наследником, ты это сделаешь. Я буду следить. Теперь иди. У тебя есть две недели, чтобы из жалкого неудачника превратиться в оружие.       Хенджин вышел из кабинета, и дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком. Он прислонился к холодной стене, пытаясь перевести дыхание. Запах отца, коньяка и давления все еще стоял в ноздрях. Приказ был отдан. Игры были окончены. Теперь начиналась война.       Первая репетиция была назначена на поздний вечер, когда залы пустели. Феликс пришёл заранее, пытаясь настроиться. Воздух в зале пах старым деревом, потом и пылью. И ещё — едва уловимым, но таким знакомым запахом дыма костра. Минхо был где-то рядом, но не появился, дав им «пространство». Это еще больше нервировало.       Хенджин вошёл без стука. Он был в чёрной спортивной форме, его волосы были слегка влажными, будто он только что из душа. Он не смотрел на Феликса, прошёл к центру зала и включил музыку на своём телефоне — что-то резкое, с жестким битом. Таким изначально он и нравился Феликсу, уверенный, собранный, целеустремленным. Нежности прибережет на последок. Сначала надо надавить. — Начинаем, — бросил он, не оборачиваясь. — У нас нет времени на раскачку.       Феликс вздохнул и занял позицию напротив. Их танец с первого же движения был битвой. Каждый жест, каждый поворот был наполнен агрессией, отторжением. Они сталкивались, отталкивались, их взгляды скрещивались, полные молчаливых обвинений. Хенджин был груб, его движения резки, он то и дело наступал Феликсу на ногу или толкал его сильнее, чем требовалось по хореографии. Феликс стискивал зубы и отвечал тем же, его внутренняя Омега рычала от возмущения, но он подавлял её. После особенно жёсткого столкновения, когда Хенджин буквально отшвырнул его от себя, Феликс споткнулся и едва удержался на ногах. — Ты вообще умеешь танцевать, или только корчить из себя жертву? — прошипел Хенджин, его запах ликера стал едким, агрессивным. Пытался подавить запах Феликса, который перестал принимать подавители. — Лучше, чем ты умеешь быть человеком, — огрызнулся Феликс, вытирая пот со лба.       Хенджин замер, и в его глазах промелькнуло что-то опасное. Но вместо очередной вспышки гнева, он неожиданно выдохнул и отвернулся. Больно, но правда. — Перерыв. Десять минут, — пробурчал он и направился к выходу, чтобы глотнуть воздуха, оставив Феликса в полном недоумении.       Хенджин вышел в пустой коридор, прислонившись к холодной стене. Голова гудела. Приказ отца, ненавистный танец, запах Феликса, который, даже сейчас, щекотал ноздри и будил старых демонов… Все это смешалось в ядовитый коктейль. Ему нужно было успокоиться. Выкурить сигарету. Что угодно. Он направился к дальнему выходу, который вел на маленький балкон. Но, проходя мимо полуоткрытой двери одного из классов по вокалу, он замер. Изнутри доносились приглушенные звуки. Не речь. Что-то другое.       Из любопытства, больше похожего на желание отвлечься от собственных мыслей, он заглянул в щель. И обомлел.       В центре пустой комнаты, залитой лунным светом из огромного окна, стояли Сынмин и Джисон. Но они не стояли. Они… Сынмин прижимал Джисона к стене, его руки сжимали бедра Омеги, а их губы были сплавлены в яростном, жадном поцелуе. Это не был нежный, вопросительный поцелуй. Это было столкновение. Джисон вцепился пальцами в волосы Сынмина, его тело выгнулось навстречу, нога обвила бедро Альфы.       Воздух вокруг них, даже сквозь щель в двери, казалось, трещал от напряжения и запахов — сладкой, острой скошенной травы Джисона и густого, влажного запаха старых книг Сынмина, но не спокойного, а дикого, раскрывшегося, доминантного. Этот запах был таким насыщенным, таким… интимным, что у Хенджина перехватило дыхание.       Он видел, как Сынмин оторвался от губ Джисона, чтобы проложить мокрый путь по его шее, слышал тихий, сдавленный стон, который сорвался с губ Джисона — не протест, а что-то совсем иное. Видел, как глаза Джисона, обычно такие насмешливые и бойкие, были закрыты, а на его лице была гримаса не боли, а… забвения. Полной отдачи.       Что-то острое и жгучее кольнуло Хенджина под ребра. Это не была просто ярость или отвращение. Это было что-то глубже, темнее. Зависть. Дикая, бешеная зависть. Он стоял, пригвожденный к месту, и смотрел, как его брат — всегда такой сдержанный, правильный, «хороший» брат — владеет тем, кто, казалось, принадлежал только самому себе. Джисон, который всегда издевался, убегал, играл — теперь таял в руках у Сынмина. И он… он позволял.       Внезапно в памяти всплыл другой образ. Тёмные лисьи глаза, полные презрения и ярости. Резкий, жгучий запах корицы. Удар лбом в переносицу. Слова, которые резали больнее любого ножа: «Ты просто несчастный парень в дорогом костюме… Вырасти. Надоело.»       Чонин. Почему сейчас? Почему этот жалкий, наглый щенок влез ему в голову именно сейчас, когда он смотрит на эту… эту картину?       Его собственная, неудавшаяся попытка контроля, закончившаяся унижением, и эта сцена перед ним — страстная, взаимная, пугающе настоящая — складывались в одно невыносимое целое. У Сынмина было то, чего Хенджин так отчаянно хотел, но не мог получить ни силой, ни угрозами: не просто обладание, а отдача. Даже этот чертов Чонин, со своим язвительным языком, был сильнее его — потому что не боялся дать сдачи, потому что не нуждался в нем.       А он… он получил приказ. Приказ притворяться. Чтобы угодить отцу. Чтобы нагадить другому. В его жизни не было ничего своего. Ничего настоящего. Только приказы, маски и провалы.       С рычанием, больше похожим на стон, Хенджин отпрянул от двери. Он больше не мог это видеть. Запахи, звуки, сама картина — все это жгло его изнутри. Он почти бегом бросился прочь по коридору, к выходу, на холодный ночной воздух, где не было ни запаха корицы, ни скошенной травы, ни старых книг. Только его собственный, одинокий и ядовитый запах ликера, который больше не приносил утешения, а лишь напоминал о том, кем он стал. И о том, чего ему никогда не получить.       Хенджин стоял на холодном балконе, судорожно затягиваясь сигаретой, но даже едкий дым не мог перебить вкус собственного унижения. Картина, которую он только что видел, жгла сетчатку: Сынмин, Джисон, эта животная, взаимообжигающая близость… и его собственная пустота. И этот чертов Чонин, который почему-то лез в голову именно сейчас.       Шум распахнутой двери из зала заставил его вздрогнуть. В проеме, залитый светом из коридора, стоял Феликс. Его голубые волосы были растрепаны, лицо покраснело от напряжения, а в руках он сжимал бутылку воды. — Десять минут вышли, — глухо сказал Феликс, не глядя на него. — Продолжаем.       Хенджин швырнул окурок через перила, не удостоив его ответом, и грубо прошел мимо обратно в зал. Запах дыма с его одежды смешался с легким, сладковатым шлейфом Феликса, и Хенджин почувствовал, как что-то внутри дернулось — старый, отравленный инстинкт.       Они снова встали друг напротив друга. Музыка заиграла, и танец снова превратился в серию агрессивных тычков и отталкиваний. Но теперь в движениях Хенджина появилась странная, лихорадочная настойчивость. Он не просто толкал — он пытался поймать Феликса, схватить, сократить дистанцию так, чтобы их тела соприкасались дольше, чем того требовала хореография. Его запах ликера стал гуще, навязчивее. — Что ты делаешь? — вырвалось у Феликса, когда Хенджин в очередной раз грубо притянул его во время вращения, почти прижав к себе. — Танцую, — сквозь зубы процедил Хенджин. Его глаза горели мутным огнем. — Разве не видишь? Или твой новый альфа запретил тебе танцевать с другими? — Не тяни его так, он сломается, — раздался спокойный, бархатный голос со стороны двери.             Они замерли, разорвав хватку.       В дверном проеме, прислонившись к косяку, стоял Ли Минхо. Он был в черной водолазке и тренировочных штанах, его руки были скрещены на груди. На лице не было привычной ухмылки или холодной строгости. Оно было… аналитичным. Как у хирурга, наблюдающего за операцией. Но его глаза, темные и непроницаемые, были прикованы к Хенджину. Воздух в зале мгновенно наполнился резким, густым запахом дыма костра — не просто фоном, а активной, доминирующей силой, которая давила на ликерный шлейф Хенджина, оттесняя его.       Феликс невольно сделал шаг назад, к Минхо, его Омега инстинктивно искала защиты рядом с истинным, даже если разум протестовал. Он чувствовал жар внизу живота.       Хенджин выпрямился, встречая взгляд Минхо. Ярость, зависть и приказ отца слились внутри в единый ядовитый коктейль. Запах Минхо был для него как красная тряпка. — Мы справляемся сами, — бросил Хенджин, пытаясь звучать уверенно, но его голос дал слабину. — Очевидно, что нет, — Минхо мягко оттолкнулся от косяка и вошел в зал. Его шаги были бесшумными, но каждый из них отдавался в тишине зала. Он подошел к ним, остановившись так, чтобы оказаться между Феликсом и Хенджином, слегка прикрыв Омегу собой. — То, что ты делаешь, Хван, это не танец. Это попытка задушить партнера. И она уродлива. — Я знаю, что делаю, — огрызнулся Хенджин, чувствуя, как по спине бегут мурашки от этого прямого взгляда. Запах Минхо становился все интенсивнее, сжимая ему горло. — Сомневаюсь, — Минхо медленно обвел взглядом их обоих. — Вы танцуете о противостоянии и примирении. Но я вижу только ненависть с одной стороны и страх с другой. Где примирение, Хван? Или тебя так и не научили, что сила — не в том, чтобы ломать?       Эти слова, сказанные спокойным, почти лекторским тоном, жгли сильнее крика. Они напомнили Хенджину слова отца, слова Чонина… все они твердили одно: он неправильный. Недостаточно сильный. Недостаточно умелый. — Может, ты просто не хочешь, чтобы мы хорошо станцевали? Когда я его трахал в разных позах, он не ломался. — выпалил Хенджин, переводя стрелки. — Боишься, что мы с Феликсом найдем общий язык? Что он вспомнит, что у нас было что-то настоящее, прежде чем ты влез со своим… запахом костра?       В воздухе что-то щелкнуло. Запах Минхо не просто усилился — он стал острым. Густым, едким, как дым после внезапного порыва ветра. Феликс вздрогнул позади него. Даже Хенджин инстинктивно отпрянул на полшага. Минхо не двинулся с места. Только его глаза сузились. — «Настоящее»? — он произнес слово с такой ледяной иронией, что Хенджину стало физически холодно. — Ты называешь настоящим три года манипуляций, унижений и попыток задушить его самооценку? Удивительное определение. Но оно объясняет твой уровень. Ты путаешь собственничество с близостью. И это делает тебя не опасным, а жалким.       Каждое слово било точно в цель, раскаленным металлом в незажившие раны. Хенджин почувствовал, как его собственная ярость, замешанная на стыде, подступает к горлу. Он видел, как Феликс за его спиной потупил взгляд, сжался. Это была знакомая картина — его Феликс, напуганный, подавленный. Но теперь между ними стоял Минхо. И от этого Феликса, даже напуганного, все равно тянуло к нему. Запах горячего шоколада, слабый, но сладкий, тянулся к дыму костра, а не отталкивался от него.       Приказ отца вспыхнул в сознании Хенджина ярким, ядовитым сигналом. «Сблизься с ним. Унизь Ли.» — Может, ему просто нужен кто-то, кто не будет давить на него, как ты? — Хенджин сделал шаг в сторону, пытаясь обойти Минхо и снова увидеть Феликса. Его голос нарочито смягчился, приняв фальшивые, знакомые Феликсу нотки — те, что раньше звучали перед извинениями, которые никогда не были искренними. — Может, он устал от этой… интенсивности? От этой связи, которая его только душит?       Он посмотрел прямо на Феликса, игнорируя Минхо. — Ликс… мы можем станцевать это хорошо. Без всего этого. Просто ты и я. Как раньше.       Феликс поднял на него глаза. В его взгляде было столько усталости, боли и… сомнения, что на секунду Хенджин почувствовал призрачную надежду. Может, оно сработает. Может, он всё ещё может на него влиять.       Но затем Феликс медленно покачал головой. Голос его был тихим, но твёрдым. — Раньше… это и был весь этот «танец», Хенджин. Ты давил. Я ломался. Больше нет. — И он, сознательно или нет, сделал маленький шаг ближе к Минхо. Их плечи почти соприкоснулись.       Этот крошечный жест стал для Хенджина последней каплей. Он увидел в нем не просто отказ. Он увидел превосходство. Превосходство Минхо. Истинного, уверенного, того, кому не нужно было притворяться или приказывать. Кому Феликс тянулся сам, даже пугаясь. Ярость, зависть, отчаяние и приказ отца взорвались внутри него единым, слепым импульсом. — Прекрасно! — закричал он, его голос сорвался на хрип. — Отлично! Танцуйте тогда ваш дурацкий танец примирения сами! Я не буду участвовать в этом цирке! Я не буду унижаться ради того, чтобы угодить тебе, — он ткнул пальцем в сторону Минхо, — или ради того, чтобы этот… этот никчёмный Омега почувствовал себя лучше!       Он повернулся, чтобы уйти, но Минхо голос остановил его на месте. Он звучал уже не холодно, а тихо. Смертельно тихо. — Уходи, Хван. Но запомни. Пересдача — твой последний шанс остаться в этом университете. И в моем зале. Если ты сорвешь ее, если ты снова причинишь боль моему Омеге под видом репетиции… — Минхо сделал паузу, и его запах костра на секунду сконцентрировался, стал обжигающе-горячим, — то с тобой поговорю уже не как преподаватель. А как альфа, защищающий свою пару. И наш разговор будет куда короче и болезненней.       Хенджин побледнел, его челюсть свело судорогой. Он бросил на Минхо последний, полный чистой, неразбавленной ненависти взгляд, потом перевел его на Феликса — взгляд, в котором уже не было притворной мягкости, только обещание мести. Затем он резко развернулся и выбежал из зала, грохнув дверью так, что стеклянные панели в ней задребезжали.       В наступившей тишине запах ликера медленно рассеивался, вытесняемый уверенным, спокойным ароматом дыма. Феликс выдохнул, и всё его тело дрогнуло от сброшенного напряжения. Он чувствовал, как Минхо поворачивается к нему. — Ты в порядке? — спросил Минхо, его голос снова стал низким, бархатным, но в нем еще чувствовалась остаточная стальная твердость.       Феликс кивнул, не в силах говорить. Он был не в порядке. Он был измотан, напуган и сбит с толку. Но в этом хаосе было одно якорное ощущение — запах Минхо. Резкий, дымный, неудобный… но его. И в этот момент он был невыносимо желанным. — Он не остановится, — тихо сказал Феликс. — Я знаю, — Минхо шагнул ближе, его большая ладонь легла на затылок Феликса, нежно проводя пальцами по голубым прядям. Это был жест успокоения, обладания и защиты одновременно. — Но теперь он будет играть не только с тобой. Он будет играть со мной. А я, котенок, в играх на выживание не проигрываю. Никогда.       Он наклонился, и его губы коснулись виска Феликса — быстро, почти невесомо, но этот поцелуй горел, как угольки того самого костра. — Завтра репетируем без него. Я найду тебе временного партнера. А Хенджину… — Минхо оторвался, и в его темных глазах промелькнуло что-то хищное, — ему нужно время осознать, на чью территорию он пытается зайти. И какую цену за это придется заплатить.       Феликс закрыл глаза, позволяя запаху дыма и этим словам окутать себя. Война была объявлена. И он, как ни парадоксально, в самом центре этой бури наконец-то чувствовал что-то отдаленно похожее на безопасность. Страшную, опасную, пахнущую дымом и обещающую боль… но свою.       А где-то в роскошном кабинете особняка Хванов господин Хван, просматривая отчет, уже получал информацию о провале первой «репетиции» и о прямом конфликте сына с Ли Минхо. На его лице, в отличие от ярости сына, появилась тонкая, удовлетворённая улыбка. Конфликт был запущен. Осталось только направить его в нужное русло. И использовать слабость сына, его ярость и его тлеющую, болезненную одержимость этим Омегой, как самый острый клинок. Клинок, который должен был поразить сердце династии Ли.