Глава 6

Картина вторая: Ловец стрекоз

«Почти исключительно мужское царство, неуемная постоянная враждебность, желчь, неизбежно вскипающая там, где в тесном пространстве собирается группа соперников, ни в чем не уступающих друг другу, но знающих, что на самый верх поднимутся единицы...»

Вид ночного города всегда вызывал у него нездоровый интерес. Ради справедливости, именно такой и был необходим в сфере его деятельности – так считал он и так считали окружающие; эта мысль прельщала, ставила его выше остальных. С учёной невозмутимостью, плавно переходящей в навязчивую идею, он продолжал изо дня в день думать о том, как нечто настолько абсурдное, вызывающее страх гигантизма, способно продолжать жить по своим хрупким понятиям и не рушиться. Или рушиться, но отсрочено, частями, всё отстёгивая себе час посредством вечной денежной борьбы. Как это место, наполненное грязью разлагающегося биологического мусора, ещё умудряется оставаться конкурентоспособным? И почему это не удивляет никого, кроме него одного? Не на что жаловаться – это только упростит ему задачу. Он мельком огляделся, вроде как осматривая город на наличие привычного ряда аномалий – ничего нового, как он и ожидал. Но лицезрение старого вызвало у него специфичную гримасу, похожую на улыбку: хитрый излом широких, похожих на гусениц, губ, свидетельствовал о скрытной и даже подлой натуре. Болотного цвета миндалевидные глаза подобно лазутчикам шныряли по ландшафтной тропе искусственного канала; вода в нём искрилась тысячей разноцветных огней. Мужчина привередливо поморщился, как если бы это свечение доставляло ему физическую боль, и тут же отвёл взгляд. Кишащий людьми город сверкал рядом витражей и прозрачных стекол крытых веранд. Горячий, раскалившийся летний зной ночью ещё продолжал напоминать о себе тяжёлым и спёртым воздухом. Толпы пьяных мужчин лениво ползали среди кричащих вывесок, всё не зная, куда же податься. Незнакомец отчужденно зыркнул в их сторону: сотни, сотни пустых голов. Какая же трата ресурсов. В самом центре столицы, за пределами Бухты, в которой он сейчас находился, ютились налезающие друг на друга высотки. Они глядели на мир отстранённо, буржуазно. Подобно тому, как переливается гранёное стекло, так вспыхивали огнём в затопленных низинах дорог фары проносящихся мимо машин. С радостью и даже наслаждением мужчина смотрел на то, как где-то у автомата, неподалеку от места базирования сети кукол, стояли двое брошенных смуглых мальчишек. Вид у них был совершенно удрученный – они безмолвно, одной манерой движений и жестов делились друг с другом тяготами прошедшего дня. Он настолько залюбовался ими, их несчастьем, что остановился посреди улицы. Лишь когда те, скрепя сердцем, сунули несколько долларов в автомат и ушли, мужчина понял, что правая нога его всё это время стояла прямо в водостоке, а на левое плечо методично капал дождь, сочащийся из труб ближайшей японской забегаловки. Он чертыхнулся. То ли от неприятного соседства, то ли от испортившейся одежды, то ли от того и другого одновременно. Незнакомец привередливо тряхнул лодыжкой – капли трусливо слетели с кожаных туфель, тут же впитываясь в песочные брюки; коричневый кашемировый пиджак оказался безнадежно попорчен. Мужчина обернулся, окидывая улицу презрительным взглядом. Будто все прохожие были виноваты в его бедах, будто каждый из них обязан был подойти и лично извиниться перед ним за его испорченный рабочий день. Несмотря на это, броский стиль и дерзкий нрав незнакомца не притягивал ничьего внимания – у него получалось сливаться с толпой, но не умирать в давке. Взгляды не преследовали его, а сплетни не клеились, пусть образ и сподвигал к обратному. В общем-то всё в виде мужчины наталкивало на мысль о принадлежности к американскому обществу художников, и было это ничем иным, как его собственным рвением показаться таковым. – Грязные хастлеры... – сказал он без запинки, нахмурившись пуще прежнего. Незнакомец не был робок в жестах, от чего и слова, произнесенные им, звучали громко, почти вычурно. Слыша такие, обычно оборачиваются – посмотреть, не стукнулся ли нос к носу с популярным корреспондентом или уважаемой бизнес-фигурой. Таким он казался и таким был на самом деле – он гордился этой своей чертой выборочной брезгливости, с легким оттенком цинизма; она, по его словам, придавала ему невозможного профессионального шарма и двигала по карьерной лестнице. С лицом вечного недовольства и злой усмешки он встречал коллег и любимых женщин, и взял за правило относиться к обоим с одинаковой нежностью. Быстрым и уверенным шагом американец двинулся вверх по авеню – к месту столкновения двух главных дорог Бухты, к месту, с которого всё для неё и началось. Столица окончательно обесчестила себя уже тогда, когда позволила этому притону появиться на свет – скривился он во внезапном приливе ярости к тому, что ему предстояло пережить. С потрохами отдаваться коррумпированной Бухте стал бы только идиот, не смотрящий дальше своего носа! Ведь тщедушен тот путь, что зиждется на столпах увеселения, и в правоте этой позиции мужчина убедился уже множество раз за свою жизнь. Ему было ясно (он уже давно копал в этом направлении из личной инициативы, в его обязанности это не входило) кто именно контролировал верхушку города из тени, имел на неё нежелательное влияние. Но у него не было достаточного количества доказательств на этот счёт – он злился, бесился, но не мог найти выхода. Газетчикам доверять нельзя, он знал это лучше всех: совершенно неважно, что говорили трижды опущенные СМИ, когда-то также поспешно продавшиеся и за историю с работой несовершеннолетних. Их сведениям нельзя было доверять, но также это значило, что от них можно отталкиваться, как от обратного. Он смотрел на них как на компас, показывающий исключительно ложное направление, и это помогало. По-настоящему громадное здание замаячило в полумраке. Терялись в сгустившейся ночи парадные колонны, уводящие взгляд в вереницу технических этажей. Столбы входили глубоко в основание портала, произрастали из его мраморно-венистых недр, и короновали, подобно нимбу, высокую нефритовую дверь. На зрительской стороне окон у борделя почти не имелось – все они были обращены в сторону водного канала. Позвонки фасадов освещались сплошной цепью кабаре-подсветки: череда ламп напоминала мужчине глазки роз, подобные тем, что пускали кусты в его собственном отчем доме. Он оказался неожиданно уколот этой ассоциацией, её неуместностью и даже болезненностью. Что угодно, но не это! Незнакомец спешно перевёл взгляд ниже: – Мирумэ... Очередная wog-овская херня... Этим и завершилось злостное столкновение, он медленно остановился. Следом попытался убедиться, что ничего не забыл: на ощупь мужчина отыскал кончик грифеля, торчащий из внутреннего кармана пиджака; там же покоился и толстый кожаный альбом, крепко обтянутый черной лентой. С особой внимательностью он отнёсся к солнцезащитным очкам, до этого покоившимся на высоком и чистом лбу, обрамленном длинными волнистыми волосами. Надев те и задвинув глубоко на переносицу, незнакомец имел вид абсолютного мученика, отдающего долг родине. Когда, казалось бы, та и сама была многим ему обязана. Ярко освещённая улица тут же приобрела болотистый оттенок. Помутнели, отпустив радужные полукольца, декоративные витражи соседнего кабаре. Лужи покрылись мнимым илом, вздрагивающим при очередном касании редких капель дождя. Мистический окрас приобрело засвеченное ночное небо, к которому мужчина вознёс свой задумчивый взгляд. Он склонял себя к некому преображению; или будет вернее сказать, что очки склоняли его к нему?.. Незнакомец, в момент растерявший весь свой пыл, тупо уставился на кипящую вокруг него жизнь: наркоманы и барыги, будто вышедшие из фильмов о мексиканском нарко-картеле, старомодные сутенеры, вдохновители-романисты, загадочные псевдо французские фиакры – всем этим и была Бухта, томлёная в собственном пузыре, куда не проникали ни законы, в их привычном для обывателя смысле, ни нравственность, ни даже просто разбойническая честь; тот позор, который она положила на всё американское общество, оказался непростителен и несмываем. Но это то, с чем приходилось работать. Не прошло и минуты, как поведение американца резко изменилось: на смену равнодушию и высокопарности пришла беспокойность, скрытая за личиной равнодушия. Плечи ссутулились, накидывая мужчине возраста, а бросающаяся в глаза харизма бесследно пропала. Штурвал управления будто бы перехватило иное, не намного менее непредсказуемое, но куда более забитое в себе существо. С этих пор лицо американца с болезненной частотой перекрашивало, всего на миллисекунды, отвратительной миной нервного тика. Проведя острым языком по иссохшим губам, незнакомец вдруг затараторил – и за очками не было видно, куда тот смотрит – тихим змеиным голосом. Секунду назад чистый и грамотный, сейчас говор мужчины был прополот глубокими рытвинами заикания. – Г-г-где англичанин в Лондоне всегда найдёт р-радушный приём? Куда он пойдёт в п-п-первую очередь, когда вернётся на род-дину, израненный в битвах или ус-ставший после путешествия? К-к-кто всегда встретит его здесь с ул-лыбкой и выпьет вместе с ним? К-к-кто всегда будет искренен с ним и в-верен ему? – и, крепко зажмурившись, выпалил – парни из мюзик-холла! И даже несмотря на то, что публичный дом никак не был мюзик-холлом, мужчина целеустремлённо двинулся навстречу высокой фигуре в чёрном. Громоздкий вышибала стоял, плотно стиснув челюсти, дабы ни у кого не возникло и мысли о том, что сосредоточенность его может быть нарушена. Плотно сжав кулаки, мужчина отважно пережил проверку на запрещённые предметы: оружия американец при себе не имел, снимки делать не собирался, а что до альбома, то тот был косвенно известен всему клубу и пользовался в нем немалой популярностью. Ничего против карандашных зарисовок администрация клуба не имела. Ровно до тех пор, пока те не использовались в коммерческих целях. Анкета посетителя, подробно заполненная мужчиной, подозрений не вызывала и вызвать не могла – художник-самоучка, оканчивающий исторический факультет, едва ли способен был вызвать хоть какие-то опасения. За исключением денежных, но и те отпали, стоило американцу произнести то длинное, совершенно оправданно безызвестное имя почившего отца-перекупщика и число наследства, столь великодушно оставленного им. Глубокая ночь плутовским духом просочилась вслед за мужчиной, стоило тому вступить внутрь клуба. Он огляделся так, как оглядывают отчизну – это место было ему не ново. Мотыльки белого света черкали темное полотно, изредка выпускавшее из недр магического таинства юношу за юношей. Большая часть мальчиков уже обслуживала своих клиентов в отельной зоне; те немногие, что остались, петляли, ходя от стола к столу, и выражение их светлых лиц было совершенно праздным. Ленное заигрывание, свойственное лишь горделивым кокеткам, только увеличивало их стоимость в глазах охмелевших буржуев. Пара-тройка мужчин, свободно расплывшихся на своих диванах, чванливо протягивала руки в их сторону. Вначале мальчики хихикали, как бы набивая себе цену, а после утопали в чужих непрочных объятьях. Белье уходящих из под ласк полнилось хрустящими банкнотами, но бывали и те, что принимались за вовлечение клиентов в отельный сектор вслед за остальными. Лишь двое изменили золотой лихорадке, захватившей просторную залу: братья-кузнечики, лукаво улыбаясь, перегородили мужчине путь. Полуобнажённые, они игриво клонились к древесным колоннам. Нежная персиковая кожа на их спинах натянулась под давлением острых лопаток. Те, как бы ненавязчиво выставленные напоказ, казались едва проклюнувшимися ангельскими крыльями и замечательно дополняли обманчиво невинный образ. Роскошное черное болеро, декорированное на гусарский манер, открывало вид на узкую грудную клетку и плоский живот. Золотая вышивка узорчатыми косами отделывала плотную ткань. Ряды винтажных пуговиц стремились ввысь; туда, где закреплялся плетёный шнур с подобием гомба. Декоративные погоны, повторяющие нагрудный узор, начинались ровно из под воротника и кончались острыми козырьками плеч. Тот же шитый символ трикветра встречался и на манжетах длинных рукавов, до того плотных, что те едва ли имели характерные присборенные складки. Маленькие бусины сосков были настолько бледными, что почти сливались с оттенком кожи юнцов. Нежную подъягодичную складку приоткрывали черные шорты, крепко стягивающие их пах. Так и хотелось коснуться этого бархатного сгиба, оценив теплоту и мягкость потаённых мест; провести пальцем из самых его недр к теряющемуся окончанию, найдясь лишь на трогательной капле родимого пятна. Стоило одному из братьев нагнуться, преступно касаясь тела другого, и взглядам посетителей представали изящные бедра и длинные икры; сверкала испариной столь желанная подколенная ямка – неглубокое ромбовидное углубление так и просилось очутиться в ладони мужчины, образовав полый шаровидный союз. Выступал, отбрасывая беспутные тени, миниатюрный рельеф промежности. Приятно постукивали о пол небольшие каблучки узких балеток, шитых той же золотой нитью, что и крепкий жакет. Завершала образ мальчиков маленькая гусарская фуражка, плотно сидящая на светлой шевелюре: околыш, отделанный узким шнуром, вторил пуговицам медным мерцанием кокарды. Металлический знак с причудливым узором деликатно терялся на чёрном фоне, концентрируя зрительское внимание исключительно на богато отделанном болеро. Кузнечики стремительно бросились навстречу мужчине. Повисли на сгорбленных плечах, чувственно хлопая маленькими голубыми глазками. То ли отменно играя, то ли всерьез радуясь его появлению, эскортники не оставляли никаких сомнений в искренности своей реакции. Незнакомец, немного смущённый подобным приёмом, широко улыбнулся. – Натан!.. – в чувствах воскликнули мальчики, и в голосах обоих послышался собственный уникальный тембр. – А мы всё ждали тебя... – произнес левый чуть погодя; короткие ресницы его капризно задрожали, предупреждая несерьёзные слезы. Кузнечик всё норовил пересечься с мужчиной взглядом, от чего козырёк его приподнялся. Непостоянное свечение дрожащим квадратом упало на молочную кожу, позволив Натану заново вглядеться в столь родные ему черты. Круглое щекастое лицо сходу могло показаться совсем уж ребяческим: виной тому был миниатюрный вздёрнутый нос и маленький бугор подбородка. Выдавался вперёд, придавая внешности братьев особую пикантность, высокий лоб. Среди прядей выглядывали кончики ушей – паутинка вен прелестно алела в них, пронизывая и выводя форменные завитки. Небольшую лопоухость юных кузнечиков замечательно сглаживала их прическа: разделенная строго надвое сердцеподобная укладка приятно обрамляла, но не скрывала лицо. – Неужели вы д-думали, что я мог позабыть о вас, мои д-дорогие путти? – удивлённо ответил Натан, с непосредственностью постоянника приобнимая мальчиков за талию. Солнцезащитные очки его таинственно блеснули, а прядь волос соскользнула, мигом прикрыв промежуток между оправой и виском. Большой палец левой руки методично поглаживал обложку альбома, зажатого между ним и торсом путто. Братья, блаженно прикрыв глаза, припали к его груди. Невольный зритель мог бы удивиться тому, с какой непосредственностью кузнечики льнули к мужчине – в мире эскорта это было настоящим феноменом. Оглядывающиеся стрекозы же снисходительно улыбались: с их слов, подобная манящая простота была лишь одним из способов ловли мужчин. Завсегдатайское трио медленно двинулось к забронированному американцем столику. Им был крайний из диванов, стоящий около барной стойки – месту, которое Натан предпочитал всегда держать в поле зрения. Невесомые ленты, спускавшиеся с потолка, ненавязчиво потянулись вслед за ними. Американец повел носом: стойкий аромат виски и "пробки" прочно ударял в голову, заставляя посетителей забыться, потеряться во времени. Мужчина мысленно усмехнулся, тут же отдавая владельцу должное – если и было в этом месте что приятное, так это возможность понаблюдать за падением морали. Повсеместное свинство и содомская деградация развлекали Натана. Не меньше, чем мысль о крахе этой жалкой пародии на «соаплэнд», вошедшей слишком глубоко в столичную экономику. Ведь одно дело, когда регрессирует враждебная страна, и совершенно другое – твоя собственная. О пагубном влиянии мигрантов американец мог бы рассуждать добрую часть своей жизни. Одна мысль о развращении ими американского общества приводила его в ярость. Пугала и степень их влияния на умы здоровых людей, читаемая Натаном во всём, вплоть до самых незначительных вещей. Ведь не зря Мирумэ предпочитал коренным жителям приезжих, внешне создавая видимость огромной текучки кадров. Система работы клуба во многом была погружена в темноту, с которой Натану ещё предстояло разобраться. Он ревностно оглянулся, как если бы оценивал степень эволюции вируса, с которым ему пришлось столкнуться: зловещий эффект создавало блеклое свечение, пробивающееся из комнаты для курящих. Не говоря уже о мельтешащих повсюду огнях светодиодных лент, режущих глаза и туманящих разум. До враждебного нелепой казалась пышная обложка, свисающая с позолоченных перегородок. Аляповатым выглядел покинутый всеми шест, подобно часовне упирающийся в потемневшие небеса. Угадывались в полумраке фигуры редких парней, ещё не нашедших себе места среди остальных. Его нутро сжалось от накатившего дискомфорта. Призрачный смех стрекоз, доносящийся будто отовсюду, в конце концов глушился о ткань чужого пиджака, к которому те припадали в приступе притворного хохота. Пугали искаженные светом высокие фигуры, шляющиеся из стороны в сторону: низко кланяющиеся, обмотанные дорогим тряпьем, и мнящие о себе так много, что становилось просто смешно. Он бы с удовольствием напомнил им их место, справив нужду в благоговейно разинутые рты. В конечном счёте, это представлялось ему единственным вариантом издёвки, при котором ему не пришлось бы опускаться до их уровня. Отвращенный чужой женоподобностью, мужчина зло нахмурился: неестественным и злонамеренным казалось всё вокруг, но только ему одному. Заметив за собой столь отчётливое презрение, Натан гневно повел головой. Нельзя было позволить подсознанию испортить то впечатление, которым он столь отчаянно воздействовал на братьев. Ведь те пользовались в клубе немалой популярностью: выбранный ими стиль создавал весьма недвойственный намек, притягивающий соответствующую аудиторию. Натан выбрал их неспроста, и запросто обошел мужскую давку, выразив искренний интерес к их личности. Личности, ценность которых приравнивалась к его безбедному существованию... Несмотря на неряшливую манеру общения, в поведении мальчиков нельзя было усмотреть и толики несобранности: братья вели себя достойно при любых обстоятельствах и тщательно бдили за тем, чтобы сохранять нерушимый авторитет в коллективе. Поставить парней в ситуацию, напрямую угрожающую их амплуа, представлялось невозможным. Ведь выглядеть нелепо или потерять в привлекательности значило бы крах и последующее увольнение, в их случае равнозначное смерти. Если редкое число стрекоз ещё могло похвастать наличием влиятельных постоянников, готовых заступиться за их карьеру, то кузнечики могли об этом только мечтать. В общем-то это главным образом и отличало новеньких юношей от профессионалов своего дела – билет на ошибку. Может быть мнимый, в большинстве случаев совершенно нерабочий, но дающий ощутимую привилегию. Именно этим билетом и грезили братья, хватаясь за таинственного незнакомца. Ведь он был единственным, кто задержался настолько долго, и обладал если не состоянием, то довольно приличными средствами. В конце концов это было лучшим, на что те могли надеяться: пробиться в элиту и уменьшить вероятность падения на дно до самого возможного минимума. По крайней мере именно так путти размышляли поначалу. Позже та заинтересованность, с которой Натан отнёсся к истории их жизни, растопила их сердца. И теперь они сами не до конца понимали, ради чего так отчаянно добиваются его внимания – из меркантильности или настоящей любви, укоренившейся глубоко в незапятнанных умах? Стоило Натану погрузиться в мягкий пуф, и братья тут же окружили его заботой. Правый путто, с виду куда более скромный, молча придвинул поданный заранее рокс. Под его пальцами, почти что девичьими пластинами ногтей, искрила каштановая жидкость. Виски на секунду взбунтовалось, набросившись на покатые грани, и тут же скатилось на дно. Мягкий шорох и ненавязчивое внимание, с которым стакан был подан Натану, умилял простотой и естественностью. Именно таким и был правый из братьев, Лев, отличающийся незыблемым терпением и лояльностью к окружающим. Он всегда смотрел молча, желал умеренно, говорил тихо и старался не действовать никому на нервы. Вот и теперь он немного взволнованно повёл торсом, будто в ожидании чего-то, что не мог произнести вслух. Это происходило всегда, как по методичке: вначале синие льдинки глаз с некоторым смущением изучали Натана, будто пытаясь разузнать, что творится у него в голове. Сразу после Лев некоторое время задумчиво смотрел в пространство перед собой, будто размышлял над чем-то очень трудным. А после льнул к собеседнику, награждая того чистым, абсолютно бархатным и безгрешным вниманием. Этот вечер не стал исключением: не решившись ни на что большее, путто приник к чужому плечу – так уж было негласно заведено в их компании. Американец, вновь вошедший в свой образ, благодарно кивнул в ответ. Он вынул кожаный альбом и положил его на стол. Затем взял рокс в руки, но не спешил насладиться виски, и как будто даже искал этой самой возможности не пить. Вместо этого он обратился к путто с неожиданным вопросом: – Произошло л-ли что-нибудь новое в в-вашем королевстве за в-время моего отсутствия? Если и существовала между близнецами какая-то ментальная связь, то сейчас они абсолютно точно задействовали её на полную. Братья многозначительно переглянулись, в изумлении приподняв светлые брови. Неподдельное выражение испуга, на секунду возникшее на их лицах, было скрыто, а внимание мужчины – мастерски уведено в другую сторону. По крайней мере, так они думали. – Ничего нового под солнцем... – произнес второй из кузнечиков, вяло растянувшись на дубовом столике. Голову он положил на протянутую вперёд правую руку, и глядел на Натана из под скосившейся набок гусарской фуражки. Слова эти, произнесенные нарочито просто, сопровождались лёгкой флиртующей улыбкой и мягко намекали на то, что тема может и будет считаться закрытой. Флиртующим в поведении эскортника было всё – начиная от движений (манеру которых братья, впрочем, делили между собой, но в исполнении Льва все эти жесты не были и вполовину настолько же пошлыми), и заканчивая бесстыжими эротическими намерениями, которые тот диктовал вслух, мягко склонившись над клиентским ухом. Именно он, Стефан, и был инициатором всех самых безбашенных идей и жарких проститутских ночей, слухи о которых совсем скоро расползлись по клубу, вызвав бурную волну клиентского обсуждения и даровав братьям их первый звездный час. За ним последовал ещё один, а потом ещё, и ещё, пока путти, наконец, не приблизились максимально близко к столь желанному насекомому титулу. Жестокий инцидент, произошедший вслед за этим, вновь напомнил братьям о том, в каком месте они находятся, и почему. Улетучился в считанные дни успех, к тому времени принятый ими как нечто должное. Взамен, путти стали невольными основателями нового определения, позже прочно вошедшего в клубный лексикон: так называемого "промо периода". Он значил все то опьяняющее внимание, которым новенькие пользуются в первые недели поступления. Ещё не успевшие примелькаться среди остальных, наивные юноши получают кратковременный взлёт популярности, за которым так или иначе следует неминуемый крах и повторное становление в коллективе. Промо период как подростковая поллюция, рано или поздно касался всех юношей, когда либо работавших в Мирумэ. Кого-то неумолимо ломало это время, полное оценивающих взглядов и несправедливых отношений. Такие обычно пополняли ряды кукол ещё даже до того, как их имена хоть кому-то запоминались. Меньшинство выдерживало – кто обманом, кто терпением, а кто живым умом – в итоге раскрепощалось и становилось полноценной частью персонала. На таких даже сами эскортники смотрели иначе, с толикой безучастного удивления, как бы говоря "Кто бы знал, что ты продержишься так долго" или "Интересно, а ведь я ставил на то, что ты вылетишь ещё на первом сезоне". Это и было своего рода испытательным сроком; скорее даже самобытным испытанием, поджидающим ни о чем не подозревающего "зелёного" рыцаря, думающего, что идёт тягаться со змеем, а на деле тонущего в болоте лишь на подходе к нему. Стефан, всё это время кокетливо постукивающий пальцами по столу, не отводил от него взгляд. Глаза у него были ровно такие же, тепло-голубые, но смотрели они совсем иначе: если в глазах Льва неизменно присутствовала нотка пытливости (они и впрямь будто вечно вопрошали, не важно, чего – разрешения, просьбы на покровительство, интересного рассказа), то взгляд Стефана был скорее испытующим. Испытующим не по годам, и вовсе не таким ребяческим, каким он сам хотел бы казаться. Глубоко увлечённый светской беседой, столь великодушно начатой Львом в момент откровенного накала страстей, Натан пытался сделать вид, будто не замечает, как Стефан тянется к его альбому, касается корешка оного, а после в открытую притягивает к себе. Льва, и это было трудно не заметить, также очень интересовал этот предмет. Как бы не многим больше самого Стефана, – с улыбкой отметил Натан, – решившегося на этот шаг исключительно ради него. Мужчина всё ждал, когда же братья осмелятся просить его экскурса в мир мажущихся карандашных зарисовок, и был счастлив, что у него появилась возможность отвести юношеское внимание от нетронутого виски, стоящего поодаль. – Натан, может нарисуешь нас? Ну, как в прошлый раз? – спросил Стефан, и по лицу его было видно, что он не надеется ни на какой ответ, кроме положительного. Лев, в моменте одобрительно закивавший, произнес что-то ещё, но мужчина не слышал – он внимательно рыскал глазами по залу, ища кого-то в поредевшей толпе. Закинутая им ранее удочка была ничем иным, как простой обманкой, но реакция братьев удивила его, заставив всерьез задуматься: резко отвергнутый вопрос хотя и был предсказуемой и даже желанной реакцией, но ещё никогда не сопровождался столь потерянным выражением лиц. – Х-хорошо, – недолго поразмыслив, ответил мужчина – я как раз под-думывал о том, чтобы с-сделать новые эскизы п-перед своей финальной з-з-защитой. В-вы идите в номер, ос-ставьте дверь приоткрытой – как всегда. Я н-найду вас, как только возьму н-напитки из бара. Идёт? – он немного неловко улыбнулся, поправляя очки. "Черепашья" оправа, как называли её братья, просвечивала мраморными разводами, отбрасывая на его побледневшее лицо болезненного вида коричневую тень. Пропустив вперёд повеселевших путти и задумчиво поглядев им вслед, Натан ещё некоторое время стоял на месте. Неспешные реки клубной жизни лениво омывали его фигуру, подобно камню препятствующую их течению. Несмотря на повисшее в воздухе обессилевшее настроение, разум мужчины оставался холодным и рассудительным. Отдельные квёлые смешки, доносящиеся из разных углов зала, немного раздражали его обострившийся слух...