Часть седьмая. Тень.

      — Ну, вот пристали. Мурасакибара, смотри в свою тарелку!       Куроко почувствовал, как его обнимают за плечи со спины. Аомине умудрялся выглядеть максимально непринуждённо, но обнимать при этом бережно и тепло, так, что хотелось улыбаться. Аомине положил подбородок ему на голову и смачно зевнул. Остальные за столом похмыкали и вернулись к обеду. В конце концов, перерыв не резиновый. И тренировку никто не отменял.       — Ну чё вот вам надо.       Куроко испытывал странные чувства от этих отношений. Они точно были друзьями, лучшими друзьями. Но в какой-то момент всё надломилось. Куроко очень чутко ощутил что-то иное в объятиях после выигранного матча в пустой раздевалке. Что-то тоскливо-неправильное, но манящее и тянущее.       Дрогнуло внутри, и они как-то замерли во времени. Долго. Даже слишком. Но парадокс был в том, что разорвать объятия казалось смерти подобным. Аомине прижался щекой к щеке и горячо медленно выдохнул куда-то над ухом. По спине пробежали мурашки.       Когда они отошли друг от друга, ничего уже не было как раньше внутри, но смотрелось как обычно снаружи.       Однажды Аомине осмелел и, обнимая Куроко, обхватил его ладонь шершавыми пальцами. Куроко чувствовал, что должен ответить, и тоже сжал его руку.       Они не говорили об этом, но это уже была не дружба. Украдкой она превращалась во что-то иное. А они никогда об этом не говорили. Просто не знали, что делали.       Первым осмелел Куроко. И во время таких же объятий скользнул щекой по щеке и прижал уголок губ сухими губами. Глубоко вздохнул. Замер. Сердце колотилось как бешеное. Но и не только его сердце. Аомине подался навстречу, обжигая лицо горячим подрагивающим дыханием.       Куроко с горькой теплотой вспоминал их — пятнадцатилетних школьников, украдкой обменивающихся неловкими поцелуями за закрытыми дверями. Не то чтобы это чувство выжило. Оно трепыхалось, задыхаясь, на задворках сознания. Потому что как у этих больных странных чувств не было толкового начала, так и не осталось здорового конца. Аомине тогда перестал тренироваться. Перестал проводить с ним время. Так и не разобравшись ни с чем, исчез из жизни. А Куроко, вспоминая, будто снова и снова сдирал коросту с раны, которая давно должна была затянуться шрамом. Болезненная привязанность к свету. Куроко чувствовал себя мушкой, бьющейся о лампу.       И когда он встретил глаза Аомине впервые после всего этого, на противоположной стороне поля, Куроко почувствовал в его взгляде всё то же самое. Больная и странная, первая любовь наградила их обоих уродливыми шрамами на сердцах и тупой болью невзаимной взаимной привязанности. И каждый раз этому приходилось сопротивляться. То они соперники на поле. То помощь аса нужна Кагами. То самому Куроко. То победили. То проиграли. То день рождения. Но каждую встречу первый взгляд друг другу в глаза прошивал так, словно раз за разом наступаешь на одну и ту же иглу, которую сам же себе положил в ботинок.       Казалось, с этим можно научиться жить. Можно привыкнуть. Может, больные воспоминания будут пролистываться с каждым разом всё быстрее, и банальное «прости» перестанет пытаться сорваться с губ. Но они не дошли до этого срока. И десять лет спустя первый взгляд каждый раз всё тот же. Легче не стало. И заживо жрала совесть. Было совестно перед Кагами и перед Сацуки, которые были вообще ни при чём, и ещё и выбрали их, калечных, себе в спутники.       Вполне возможно, однажды, когда они снова увидятся, Куроко скажет: «Я любил тебя», — и улыбнётся. Аомине отсалютует плошкой с сакэ и ответит: «Я тоже». И они вместе посмеются. А сейчас они замерли друг против друга, словно не зная, начать новый разговор или закончить тот, старый, начатый много лет назад и так и висящий, отдавая затхлым и мёртвым, в воздухе.       А вариант, на деле, всего один. На удивление, свадьба оказалась самым местом для похорон прошлого, правда? Пауза продлилась всего мгновение. Куроко сухо кашлянул и, поднявшись с места, начал свою речь.       — Дорогие молодожёны, дорогие гости, я рад приветствовать вас и благодарен за то, что был удостоен чести произнести несколько слов. — Он коротко поклонился. — Это очень почётная задача, и я, надо сказать, долго думал, что вообще стоит сказать в такой день. Шутка ли, вместить всё, что хочется сказать, в таком малом количестве текста.       Куроко наблюдал. Кагами слушал, глядя на него так, будто готов подсказать слова, которых, тем не менее, совершенно не знает. Момои смотрела, не отрываясь, как и всегда, когда с ней разговариваешь. Аомине… Тоже смотрел. Отводил взгляд, пытаясь врать себе самому и Куроко, что для него это ничего особенного не значит, чесал нос, хмурился задумчиво, но всё равно смотрел.       — Мы давно знакомы, более того, я могу назвать вас обоих, — Куроко посмотрел на Аомине и Момои по очереди, — своими близкими друзьями. И, конечно же, своим близким друзьям я больше всего на свете желаю счастья.       Будут ли верными эти слова? Подойдут ли? Закроют ли этот гештальт? Ни на один из этих вопросов ни в одном из обращённых на Куроко взглядов не было ответа. Редко он оказывался в центре внимания. И была какая-то горькая ирония в том, что именно в этот момент всё вот так.       — Настоящего счастья. Тихого, спокойного и живого. Ведь вы оба заслуживаете его как никто другой. Вы заслуживаете, чтобы чувство дома сохранялось для вас друг в друге. Вы уже многое пронесли сквозь года, невзгоды и ясные дни. И те крупицы совместного будущего, что вы держите в своих ладонях сейчас, обратятся в искры, а искры — в пламя, тёплое и спокойное, согревающее ваши сердца и освещающее ваш путь во тьме. Вы сами — свой свет, и я верю, что так будет всегда.       Он опустил взгляд на Кагами. Всего на мгновение. И ответный взгляд говорил сам за себя.       Иногда стоит просто сказать. Они заслуживают счастья. Они заслуживают тишины. Они заслуживают свободы. Все они.       Да, что-то изменится, что-то уже никогда не будет как прежде. Это неизбежно. Но больше ничего не будет гнить и отравлять жизни. Перешагнут они это или выбросят — не так важно. Ведь главное…       — Главное — двигаться вперёд. Спасибо.       Куроко снова коротко поклонился и сел на своё место. И только сейчас ощутил, что сердце колотится как сумасшедшее где-то в горле. Он даже взгляд не сразу смог поднять.       — Тэцу, ну ты выдал, — нарушил тишину смешком Аомине, а Сацуки тут же захлопала, и за ней подхватили все остальные, пускаясь в тосты и бурное обсуждение.       Очень хотелось видеть их лица.       — Кагами-кун, возьми меня за руку, пожалуйста.       — А? — мгновенно встрепенулся Кагами и нашарил ладонь Куроко в складках скатерти. И тут же сжал в своей. — Ох ты ж, ё-моё.       Почувствовал, кажется, как дрожат пальцы.       Куроко мельком повернулся к нему и, встретив обеспокоенный взгляд, едва заметно покачал головой и коротко пожал его пальцы в ответ.       Всё прозаично. Его просто взволновало публичное выступление.       И он, наконец-то, поднял глаза. Чтобы тут же заметить, как Сацуки заглядывает в лицо Аомине. Который отчаянно пытается игнорировать скатившуюся по щеке слезу и выглядеть как можно более гордо.       Куроко, не удержавшись, посмеялся, прикрыв рот свободной ладонью, и как раз в этот момент Аомине посмотрел на него.       И пелена спала. Не было прошивающей насквозь боли, ничего не было. Знакомый, чистый взгляд. Простой, как «привет».       Потом, конечно, Аомине всё испортил, закатив глаза и, судя по мимике, цокнув языком.       А потом исправил. Протянув в воздухе кулак. И несмотря на то, что они сидели в нескольких метрах друг от друга, Куроко вернул жест. Сацуки просияла. А потом всё-таки увлекла мужа в наверняка совершенно не радовавшие его церемониальные разговоры со всеми подряд. Куроко даже выдохнул. Кажется, у них обоих всё в порядке. У всех них.       Это правда был конец.       Это было хорошее начало.       Гости начали вставать с мест, и вечеринка начинала приобретать совершенно неофициальный характер. Кажется, к ним направлялся Кисе. А пока он со всеми не перездоровается по пути, у них было совсем немного времени.       — Я бы вышел подышать, — вполголоса сказал Куроко, чтобы только Кагами слышал.       — Да, конечно. Мне пойти с тобой? — Кагами погладил большим пальцем тыльную сторону его ладони, и ничто не могло вернуть в реальность и заземлить лучше, чем это.       — Боюсь, с тобой на меня обратят внимание, — Куроко улыбнулся. — Я вернусь.       И тут же исчез, мысленно извиняясь перед Кагами за то, что оставил его наедине с Кисе, который очень давно не видел его живьём.

***

      Парковка встретила Куроко сухой летней прохладой и стрёкотом цикад. Он отошёл в тень дерева, чтобы не стоять на открытой местности и, наконец, смог выдохнуть преследовавшее с утра оцепенение. Он встряхнул беспокойные пальцы, а потом нащупал в кармане брюк пачку сигарет.       И с каким же удовольствием он затянулся. Облако дыма долго рассеивалось в воздухе, а Куроко вдыхал этот запах жжёного табака.       — И давно куришь?       Впервые в своей жизни Куроко вздрогнул от испуга так, что чуть сигарету не выронил. Так люди себя ощущают, когда он появляется из ниоткуда на расстоянии полуметра?       — И незачем так подкрадываться, Аомине-кун. И что ты тут делаешь вообще? Разве публика не заметит, что виновник торжества исчез?       Рядом действительно стоял Аомине. Он уже успел закатать рукава свадебного пиджака, закрепив их так же закатанными рукавами рубашки, и ослабить галстук. Он смотрел совершенно спокойно, с долей даже какой-то рассудительности. Если бы Куроко не знал его достаточно хорошо, он бы решил, что Аомине возмужал.       Но он знал этот взгляд. И знал, что Аомине много чего думает, но не может сказать. И в голове у него даже не чушь.       — Да заметят, конечно. Но ты знаешь, я ненавижу сборища, так что хоть минуту отдохну ото всех этих физиономий. Ввязался в это только потому, что Сацки очень попросила.       — Настолько ты её любишь, да? — улыбнувшись, спросил Куроко.       — Ой, завались, — Аомине, краснея, пихнул его в плечо.       Это было довольно сильно, но Куроко устоял. И всё ещё улыбался, глядя на его алеющие уши. Любит, конечно. На лице всё написано. И в жестах, и в словах, и во взгляде. Всё правильно. Всё как должно быть.       Зудели кончики пальцев. В лёгких было кошмарно мало места.       — Поздравляю со свадьбой.       — А, э… Да, спасибо.       Аомине вроде как спокойно улыбнулся, но повисла неправильная тишина. Куроко хотел бы перестать наблюдать, но не мог. Аомине посерьёзнел, сунул руки в карманы, слегка качнулся на пятках, посмотрел в небо. Он действительно рад тому, что происходит и искренен в своих чувствах. Но всё-таки хочет что-то сказать. Куроко старался не смотреть, зная, что Аомине не поклонник пристального внимания, особенно в подобные моменты. Даже затянулся для проформы, чтобы дать время. Дым наполнил лёгкие и несколько бесконечных мгновений растворялся в воздухе.       — Тэцу, короче… Я не мастак речи толкать и не тебе меня судить. Но, в общем… Прости за всё.       Куроко повернулся к нему. Аомине стоял и неловко чесал затылок, закрывая локтем лицо.       Надо же.       Опали сами по себе плечи, перестали дрожать пальцы. В груди, оказывается, было столько места для лёгких.       Не в публичном выступлении было дело.       Это не могло закрыться так просто. Как бы ни хотелось взять всю ответственность на себя, как ни хотелось удержать всё только в своих руках и вышвырнуть, без хотя бы пары слов от него ничего бы не сработало. И Аомине был достаточно чуток, чтобы это понять. Потому и явился. И знал, где искать.       Пришёл попрощаться.       Куроко вздохнул и устремил взгляд в небо, чтобы не щипало в глазах.       — И ты.       — Да тебе-то чего извиняться? — буркнул Аомине.       — Ну, как минимум за то, что мы вас обыграли на Зимнем кубке. Ты тогда ужасно расстроился.       — Ах ты мелкий…!       Аомине закинул ему руку через плечо, нагибая и фиксируя на месте, а второй рукой растрепал старательно уложенные к торжеству волосы. И всё встало на свои места.       Куроко смеялся. И им словно снова было по пятнадцать. Маленьким, глупым и таким далёким. Сигарету он не выронил только чудом.       Когда Аомине отпустил его, Куроко взялся поправлять причёску свободной рукой, но не мог даже для вида позлиться на него за это. Было так легко, что сил не было даже брови сдвинуть.       Сам Аомине деловито одёрнул пиджак, а потом усмехнулся, протянул руку и коротким, уже куда более аккуратным движением, пригладил Куроко чёлку. Попрощался по-свойски — жестом — и даже пошёл было в сторону зала, но всё-таки снова заговорил.       — Ну так, давно куришь? — спросил он, почти не оборачиваясь.       Замершие плечи, руки в карманах. Переживает, хочет спросить, почему, но не спросит. Надо что-то ответить. Куроко хотел заговорить тоже, да задумался. В Японии он начал? Или уже в Америке?       В Японии. Когда бросил баскетбол. Первая сигарета стала для него отсечкой. Сколько… Сколько лет прошло?.       — С университета, кажется, — он смахнул пепел с сигареты, но решил, что будет невежливо затягиваться среди разговора. — До встречи, Аомине-кун. Как тебя только до сих пор обратно не потащили?       Аомине чуть сильнее повернул голову, и Куроко смог поймать его спокойный, с долей едкой горечи взгляд.       Да, догадался.       — Сацуки сказала, что прикроет. Бывай, Тэцу.       Когда затихли его шаги, мир вдруг обрёл звучание. Шумели вдали машины. Стрекотали в кустах цикады. Шелестели даже от слабого ветра листья на дереве над головой. Шуршали случайные камушки под подошвой. Казалось, слышно даже, как с тихим треском тлеет сигарета.       Этого было слишком много для одного Куроко. Целого мира, огромного, шумного и пустого стало столько, что только бездонность неба над головой, в которую проваливался взгляд, позволяла на контрасте ощутить асфальт под ногами.       Страшно подумать.       В кармане завибрировал телефон. На экране высветилось:       «Ты придёшь?»       «Иду.»       Кагами был первым, кому стоило бы об этом узнать. Хотя, по-хорошему, Куроко уже сказал.       Главное — двигаться вперёд.

***

      — Тэцуя, останься ненадолго, пожалуйста?       — Да, отец, сейчас.       Пожелавший удачи Кагами выглядел обеспокоенно, но его можно было понять.       Куроко, тем не менее, был готов к серьёзному разговору и любому его развитию. Его родители, правда, слишком спокойные и деликатные люди, чтобы выставить из дома, но мало ли, что может случиться. Куроко готовился к этому разговору практически всю свою сознательную жизнь — с тех пор, как понял, что для него совершенно ничего не означают признания Сацуки. Зато огромное значение имела забота Аомине когда-то. И буквально любое сообщение Кагами — сейчас, что уж говорить о большем. Куроко был убеждён, что дело в конкретном человеке, но закономерность говорила сама за себя. И факт оставался фактом.       Но нельзя было сказать, что он совсем уж не нервничал. Скорее, храбрился перед Кагами, чтобы тот немного успокоился.       Он завернул в гостиную, где мама что-то втолковывала отцу. Когда он вошёл, родители тут же замолчали и дождались, когда он сядет к ним обратно за стол.       — Тэцуя, можешь пояснить, что сейчас было? — серьёзно спросил отец.       Куроко присматривался, как и всегда. Маркеров отцовского раздражения не было: не играли желваки на скулах, взгляд был спокойный, но не стеклянный, да и пяткой по полу отец не стучал. Мама же, напротив, выглядела немного обеспокоенной, но не испуганной, как когда отец нервничал. Явно очень хотела что-то сказать. И ей стоило позволить это сделать как можно скорее, чтобы она не начала слишком переживать.       Он посмотрел на маму с немым вопросом, хочет ли она продолжить. Она же так же молча одним взглядом попросила ответить отцу.       — Это был Кагами-кун, мой самый близкий человек. И когда мы собирались к вам, я решил, что вам пора об этом узнать, а он поддержал это решение. Но очень нервничал.       — И вы серьёзно? — отец испытующе посмотрел на Куроко.       — Да, пап, абсолютно серьёзно, — он выдержал взгляд.       Мама зашевелилась, так как явно поняла, что ей можно вклиниться в разговор, потому что они вдвоём точно не обсудят ничего подробней, так и будут обмениваться многозначительными безликими фразами. Ей что-то не давало покоя, судя по глазам и сцепленным на столе пальцам.       — Тэцу, дорогой, я понимаю, человек переживал. И мы всё ещё не во всём разобрались. Но скажи, пожалуйста, чтобы мы всё правильно понимали. Он позвал тебя замуж?       Куроко вздрогнул. Он ожидал всего, кроме этого. А потом понял: косноязычие Кагами, его попытки говорить чрезмерно вежливо, фраза о благословении… Сложно было понять это иначе. Особенно с их точки зрения. И теперь тяжело было представить, плохо это или хорошо. Если с их отношением всё в порядке, то может ли их переубедить отсутствие подобных намерений?       Куроко решил быть честным. Разве что не объяснять, что брак — далеко не обязательная мера.       — Кагами-кун бывает не очень умным, — вздохнул Куроко, пользуясь этим вдохом, чтобы немного себя успокоить и не делать поспешных выводов. — Он очень хотел произвести на вас приятное впечатление, потому старался использовать вежливый японский как уж мог — он большую часть жизни говорит по-английски, так что с лексикой бывают проблемы. И он просил у вас не моей руки, а благосклонности по отношению к нам обоим. Он очень боялся вашей реакции и того, как вы будете ко мне относиться после этого разговора.       Мама выдохнула. Сложно было не понять её облегчение. Это было бы слишком много для них, учитывая, что через пару дней сын снова исчезнет на неопределённый срок. Теперь ещё и, как выяснилось, не с обычным другом-однокашником.       Но Куроко кольнуло обидой.       — Я вот, что хочу сказать, — начал отец, поправив очки. — Хочу сказать, что Кагами-кун выглядит как хороший парень. Явно серьёзный, умеет ставить цели и добиваться их. Четвёртый год представлять Японию в НБА — это не шутки. Не наглый, приятный человек. И ты выглядишь очень уверенным в своих словах. К тому же, восемь лет — это очень серьёзный срок. И мы просто… Ну…       — Мы просто хотим, чтобы у тебя всё было хорошо, солнце, — мягко сказала мама. — Хотя, конечно же, нам жаль, что ты скоро снова от нас уедешь.       — Всё будет хорошо, — Куроко захотелось даже поклониться одной головой в знак благодарности, но он сдержался. — Мы с Кагами-куном знаем, что делаем.       Мама замялась, отводя взгляд.       — Но всё-таки, насчёт благословения…       — Он правда не имел это в виду, — улыбнулся Куроко.       — Хорошо. Но если будет иметь, ты же нам расскажешь? — спросила мама на несколько тонов ниже и тише.       Всё-таки пугала её эта перспектива. Да, они неправильно поняли сейчас, но само отношение даже к гипотетическому развитию событий явно было ближе к скепсису, чем к спокойствию. Это заставляло цепенеть пальцы и стекленеть улыбку, но Куроко неплохо умел притворяться хотя бы перед ними.       — Конечно, мам. Я могу идти?       — Иди.       Мама спокойно кивнула и поднялась из-за стола. Импровизированное собрание было окончено. Куроко тоже направился к двери, но обернулся в последний момент.       — Пап, а мы ведь не говорили, что Кагами-кун уже четвёртый год в НБА? — уточнил он.       Отец спрятался за очками, а значит собирался соврать.       — Да? Не помню, по-моему, кто-то упоминал. Может, Кагетора-сан.       Куроко только кивнул в знак согласия.       — Спокойной ночи.       Значит, папа его всё-таки правда узнал. И, кажется, отец был менее скептичен, чем мама. Но плечи, конечно, сводило от напряжения. Но скоро станет легче. Потому что в его комнате ждал Кагами, его замечательный человек, который примет любой исход и с которым они улетят и проведут вместе… Ещё очень много времени.       Эта мысль не давала Куроко покоя. Он дошёл до своей комнаты и беззвучно отворил дверь. Отчего-то об этом не хотелось думать. И отвечать на вопросы тоже. Не сейчас. Иначе они проговорят всю ночь.

***

      Разговоры в якинику текли своим чередом. Ребята обсуждали меню и беззлобно подтрунивали над Куроко по поводу просьбы выслушать их с Кагами. Куроко для вида отвечал серьёзным взглядом, но на деле был искренне рад наконец-то видеть всех в спокойной обстановке. Отвлечься, выпить даже, возможно — он перелистнул меню на страницу бара. Жаль было, что нет возможности остаться в Японии чуть подольше и просто выдохнуть. Они заслужили отдых после всего этого.       — Куроко, сходи, забери Кагами с улицы? — предложила вдруг Рико. Это был знакомый спокойный, но не терпящий возражений тон.       — Да, думаю, правда заберу его. Прошу меня извинить.       Он просто решил воспользоваться возможностью немного проветриться, прежде чем они преодолеют последний важный разговор. Куроко рассудил, что Кагами будет неприятно прийти одному и оказаться под прицелом взглядов всех друзей. Так что лучше они вернутся вместе. Рико достаточно проницательна, чтобы именно по этой причине его спровадить.       Куроко вышел на улицу и оперся на стену возле входа, чтобы не мешать — Кагами как раз договаривал. Но когда тот повернулся, всё ещё сосредоточенный на разговоре, сердце неприятно ёкнуло. Куроко зашарил рукой в кармане и нашёл зажигалку, с трудом подавляя желание щёлкнуть кнопкой вхолостую. Лицо у Кагами было очень сложное. Не сосредоточенное, не серьёзное, не то, что кажется всем суровым. Он явно был погружён в свои мысли, и его что-то задело в процессе диалога.       В аэропорту он выглядел так же.       — Кагами-кун?       Кагами обернулся. Тут же бросил взгляд на зажигалку в руке, но не откликнулся, оставляя мысли за пеленой хмурого взгляда.       — Что-то не так? Выглядишь загруженным. Опять.       — Да нормально, отец звонил. Сказал, что ты приятный молодой человек. И вежливый.       Кагами сунул руки в карманы, а Куроко опешил. Они с отцом Кагами не то чтобы успели как-то особенно пообщаться, его куда больше интересовал сын, и такого комментария Куроко совершенно не ожидал.       — Прямо за этим и звонил?       — Да нет, в командировку приехал. Спрашивал, дома ли кто-то из нас. Он понял, кажется. Ну, точнее, не кажется. Понял.       А Кагами отвёл взгляд, и Куроко откинул прочие мысли. Теперь ясно. Дело не в том, что вскрылись какие-то личные подробности, это его не беспокоит. Кагами всю жизнь уверен, что совершенно не интересует отца, и по его рассказам отец действительно был вечно занятым и достаточно равнодушным, пусть и обеспечивал всем необходимым. А сейчас Кагами столкнулся с действительностью, в которой всё наоборот. Во всяком случае, стало наоборот.       Когда в квартиру какое-то время назад явился отец Кагами, встреча вышла занятная. Это оказался тихий, замкнутый человек с тяжёлым от природы взглядом из-за низко посаженных бровей. Кагами от него унаследовал этот взгляд, но, надо сказать, отца превзошёл, почему к нему и боялись подходить на улице.       Они тогда познакомились, и первое, что Кагами-старший спросил — где сын и как прошла последняя игра, трансляцию которой он пропустил из-за работы. Потом спросил, не нужно ли им здесь чего. Ходил по квартире так, словно она ему не принадлежит. Было видно, что он отчаянно сопротивляется смущению и хочет задать больше вопросов, но Куроко был не вправе настаивать. Он долго думал, стоит ли вмешиваться и рассказать ли Кагами об отцовском беспокойстве, и момент пришёл сам собой.       Не было таким уж удивительным, что настолько занятой человек может опоздать к моменту, когда связь уместно наладить. Удивительным было то, что можно опоздать так сильно, пусть и никогда не поздно при должном желании.       Жуткая мысль, в самом деле. Даже на подсознательном уровне. Сколько всего потеряно, сколько упущено, сколько убеждений придётся перестроить, если всё правда так.       Куроко заглянул в глаза Кагами. Тот сжал губы, погрузившись обратно в собственные мысли.       — Не переживай. Ему на тебя не наплевать, поверь мне. Он просто не знает, как подступиться. Наверняка увидеться хотел.       — Ты это так уверенно говоришь. Сам надоумил?       Отголосок разочарования. Не в Куроко. В отце, который, как Кагами показалось, не был даже способен самостоятельно догадаться, что нужен в его жизни. Куроко только вздохнул и улыбнулся.       Он был не тем, кто должен переубеждать. Этот вопрос они должны были решить между собой. Но поддержать всё-таки право имел.       — Нет. Кагами-сан в прошлый раз был посвободней и много про тебя спрашивал. Он все игры твои смотрит.       — Да?! — искреннее удивление Кагами говорило само за себя.       — Дай ему шанс.

***

      После неловкого признания Кагами и после того, как все отсмеялись, и должно было бы настать облегчение, разговоры снова зашли о жизни, а Куроко не мог найти себе места. Он следил за Кагами, который, молча замкнувшись в собственной голове, только на вопросы отвечал и никак иначе не поддерживал разговор.       Кагами редко надолго пропадал в себе. Куроко, надо сказать, вовсе не мог вспомнить подобного за последнее время. У Кагами всё обыкновенно решалось быстро и безболезненно с тех пор, как они съехались. А сейчас он выглядел так непривычно, что на душе кошки заскребли.       Куроко кольнуло виной. Может, Кагами всё-таки просто бодрился, и всё происходящее его всё-таки задело? Куроко осознал, что даже предположить не может, что стряслось.       Что-то точно было не так.       Настолько, что когда они ушли, Куроко получил от Рико сообщение.       «У Кагами всё в порядке? Какие-то плохие новости?»       Куроко ответил честно.       «Не думаю. Мы разберёмся, спасибо за беспокойство, тренер.»       А сам даже не знал, с чего начать. Пора было открыть уже глаза, раз уж он стал видеть яснее.

***

      Когда Куроко вернулся из душа, Кагами лежал на полу на футоне и бездумно смотрел в потолок. Глаза, обычно живые и яркие, выглядели пустыми, а мысли словно пассивно плавали где-то за ними, в глубине и темноте зрачков. Было в этом что-то жутковатое.       Куроко забрался на кровать с ногами, отложил полотенце, которым вытирал волосы, и сказал:       — Ты сегодня какой-то сам не свой. Я бы предположил, что это из-за разговора с родителями, но ты с самого аэропорта весь в себе. Что-то случилось?       Кагами даже не повернулся, что только убеждало Куроко, что он не просто так захандрил или задумался о домашних делах. Кагами поддерживал визуальный контакт всегда.       — Да вот проблема в том, что всё нормально, — произнёс он, переводя взгляд на Куроко, но тут же снова уставился в потолок. — Ничего не случилось плохого. Ну, я надеюсь.       — Тем не менее, ты очень отстранён. Больше, чем обычно. Меня потом тренер спросила, не узнал ли ты по телефону чего нехорошего, они не хотели тебя слишком дёргать, — сказал Куроко, наблюдая за реакцией.       У обыкновенно экспрессивного Кагами на лице не проявлялось эмоций вообще. Он потёр веки пальцами и шумно выдохнул, словно только что вернулся из недельного похода и не встанет с пола ближайшие сутки. В груди всё сжималось. Что-то упустил. Что? В какой момент?       — Да не знаю, муть какая-то. Вещи просто… Происходят.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну… Как бы сказать…       Кагами закинул руки за голову и глубоко вздохнул, соображая.       — Мы когда прилетели, я подумал, что мне тут как-то… Никак. Просто как будто на очередную игру прилетел. И не жил тут никогда. Я думал, что когда мы с тобой встретимся с ребятами, меня отпустит. Но нет. Всё это время как не слышу ничего.       Куроко неотрывно смотрел на его лицо. Мозаика постепенно складывалась, и начала проявляться картинка, которую ему совершенно не хотелось собирать. Но он был обязан.       Это очень знакомое ощущение. Вокруг толпа. Рядом самый близкий друг. Но пусто до того, что стук сердца глухим эхом отдаётся в голове.       — Я не чувствую, что участвую во всём, что происходит вокруг. Наверное, так. А происходит столько всего важного. И для тебя тоже, для тебя в первую очередь. Чувствую себя каким-то идиотом. И ребята… Понимаешь, чувство такое дурное, как будто я их в последний раз увидел.       Кагами очень давно говорил, что Япония ему не дом. Кагами говорил, что у него в целом странные отношения с этой концепцией, и ему достаточно просто быть рядом, чтобы понимать, что он стоит на земле. Он слишком много времени провёл совершенно один. И вот Куроко замкнулся в себе, в своих дурных проблемах, и вручил Кагами собственными руками чувство, о котором сам мечтал навсегда забыть. Гложущее изнутри и рассасывающее кости одиночество.       Тогда как сам Кагами постоянно оставался на расстоянии вытянутой руки. Как же неприятно.       Куроко слез с кровати и сел рядом на пол, обеспокоенно заглядывая в глаза.       — Иди сюда.       Кагами поднялся и сел, и Куроко тут же крепко обнял его. Было ужасно неудобно, но в той яме, куда они оба свалились, как будто не удобней. Руки Кагами сомкнулись на его спине в ответ.       — Прости меня, пожалуйста, Кагами-кун.       — Что? Это почему? — удивлённо переспросил Кагами.       Куроко вздохнул, пряча лицо у него на плече. Горький привкус вины на языке было никак не сглотнуть.       — Я понятия не имел, что ты чувствуешь себя настолько одиноко.       — С чего ты взял? Тут и ты, и ребята из команды, и эти ваши с чудесами, как такое может быть? — спросил Кагами куда-то Куроко в волосы.       Легко. К сожалению, очень легко. Вина вгрызлась в сердце с такой силой, что едва не заставила замолчать, как когда-то давно. Но молчания было уже предостаточно. Не ему рассуждать о том, что отец Кагами никак не может поговорить с сыном.       — Ты не обязан быть один-одинёшенек, чтобы себя так чувствовать. Можно быть даже с самым близким человеком, но всё равно это ощущать. Скажи, Кагами-кун, тебя-то хоть кто-то искренне спросил, как ты?       На какое-то время стало тихо, и Куроко почти слышал, как в голове Кагами сходится тот же паззл. Самый простой вопрос. Очень лёгкий. Который он сам так хотел когда-то услышать и не задал вовремя сейчас.       — Ну и что? Подумаешь, не спросили, так ли это важно? Мне было важнее, чтобы мы сделали всё, за чем прилетели.       Куроко постучал его ладонью по спине, прерывая, и отстранился, чтобы смотреть в глаза.       — Вот, понимаешь. Даже сейчас ты пытаешься сместить фокус с себя самого. Ты помогал мне, откликнулся на мою просьбу…       — Ну, Куроко, ты предлагаешь себя игнорировать? Это же всё важное.       — Не предлагаю. Но смотри, ты сам говорил, что Япония для тебя уже давно не дом. Я знаю, что вы давно не связывались с ребятами так, чтобы чувствовать общение, потому что тебе сложно даётся коммуникация по сети, а разница во времени лучше не делает. Я чаще здесь бываю, и мне проще влиться в разговор о том, что у них всех происходит. Теперь посмотри на это со стороны. Вовлекаясь в чужие проблемы, да даже в проведение тренировки у младшего состава, ты не даёшь себе даже выдохнуть и всё осмыслить.       Кагами посмотрел в пол.       — Но я привык быть один. Как будто такое не должно быть проблемой.       А это-то и была проблема. Причём их обоих, а не одного Кагами. Потому что Куроко, считающий себя наблюдательным, должен был обратить на это внимание уже очень давно. Ещё с рассказов про отца. Со школьной скамьи. Но круговорот времени уносил их, оставляя позади даже возможность успеть об этом задуматься, цепляя только чертополохом событий, которые уже не важны. Ведь они друг у друга есть, разве нет? Только вот так сложились обстоятельства, что поблизости у Кагами нет больше никого.       — В этом и беда, Кагами-кун, — Куроко привалился головой к его плечу. — Ты даже не можешь поверить, что отец может иметь желание с тобой пообщаться, потому что со всем разбираешься сам и не можешь даже впустить его в эту парадигму. Прости, что я только сейчас это понял.       В комнате надолго стало тихо. Куроко чуть отстранился, пытаясь найти ответы на лице Кагами. А к нему возвращалась жизнь. Он закусил губу, а зрачки его заметались, заряженные мыслями. Паззл собрался и, несмотря на то, что картинка на нём была не из приятных, она была чёткая, и больше не отравляла сознание.       Кагами глубоко вздохнул и зарылся рукой в волосы.       — И что делать с этим… — пробормотал он и повернулся, наконец.       Куроко встретил живой, но растерянный взгляд.       Вот уж это Куроко точно может рассказать. С самого их знакомства, все эти годы Кагами был тем, кто объяснил ему, что жить не страшно. Обратиться за помощью — не страшно. Иметь значимость и ценность для себя и других — не страшно. Пусть он этого сам и не осознавал.       — Ты меня научил, теперь я научу тебя тому же, — сказал Куроко. — Не бойся попросить помочь. Не бойся включиться в разговор — ребята с радостью тебя выслушают. И дай шанс отцу. Не всё из этого просто, но важно помнить, что ты больше не один.       Кагами прижался губами к волосам Куроко и снова приобнял его за плечо.       — И откуда ты такой умный?       Куроко тихо посмеялся. Не было бы этого всего, если бы не твои сочувствие, любовь и вера. Он вывернулся, обнял ладонями лицо Кагами и притянул его к себе.

***

      Над Куроко иногда даже Кагами смеялся за его эти «красивые слова», которые ещё и на такие моменты выпадали, что хоть в кино снимай. Но он всё-таки никогда просто так сильными фразами не бросался — только когда очень хотел донести мысль именно так. Так уж выходило, что самое ёмкое, что получалось подобрать, звучало нелепо.       И последнее, чего Куроко хотелось — чтобы такие слова прозвучали «красиво». Не то чтобы он не хотел их произнести. Хотел, много раз. Он был уверен. И однажды поймал себя на том, что пытается подобрать момент. То слишком мелодрама, то не к слову, то слишком бытово. И такие, казалось бы, простые слова. Гораздо проще, чем те, которые он пишет в книгах, на которые сам Кагами нашёл силы в самом начале, не давались Куроко никак. В каждом моменте, к которому он пытался их приложить, они звучали пусто и фальшиво.       А Кагами это удалось так легко… Куроко искренне завидовал иногда его импульсивности и способу мышления. Он просто решил, что должен. И просто сказал. Может, конечно, и не просто. Но ему хватило духа всё выдать и не выдумывать ничего сверхъестественного. А Куроко даже с дурацкой речью сидел неделями, пока Кагами не вправил ему мозги. Потому что ни момент, ни формулировки, ни время не смогут ничего решить. Сможет только суть, до которой Кагами умудрялся докапываться удивительно быстро, сам того не осознавая. А Куроко путался в смыслах.       И это отводило его от простого и такого очевидного признания, как оказалось, много лет. И он только сейчас, глядя на Кагами, осознал.       Вдруг увидел, что рядом на знакомой школьной сцене сидит вообще не школьник. Высоченный широкоплечий мужчина со ставшим с возрастом ещё более суровым взглядом под вечно сдвинутыми низко посаженными бровями. Кагами со временем утратил юношескую угловатость, все его движения и жесты замедлились, стали тяжелее и приобрели большую осмысленность и расчёт, оправдывая журнальное сравнение с тигром. А Куроко, так старающийся наблюдать за всем вокруг, этого всего не заметил.       Потому что всё это было снаружи. Внутри, совсем рядом, это был всё тот же смешной, временами наивный, но удивительно проницательный и добрый Кагами. Всё ещё забавно пригибающийся, словно впервые видит высоту японских дверных косяков. Всё ещё напрягающийся от комментариев Рико, хотя уже давно играет в профессиональной лиге, о которой кто угодно из местных мог только мечтать. Всё ещё не умеющий сложить два слова, когда пытается думать, но отлично выражающий любую мысль, ведомый импульсом поддержать и помочь. Всё ещё тот, кто показал тени дорогу к свету. Просто доверился и сказал: «Ладно, идём». И до сих пор идущий с этой тенью рука об руку.       Кагами ещё тогда, давно, сказал, что Куроко полный придурок. И что нет смысла винить себя во всём. И что прошлое должно остаться в прошлом. Даже врезать обещал. Стоило.       И уютное чувство завершённости объяло Куроко и расправило его плечи. Это было как в тот момент, когда он рассказал Сацуки, куда пропал и… Об остальном.       Оказывается, было страшно. Оказывается, даже позволив себе довериться Кагами очень давно, Куроко совсем забыл о том, чтобы доверять самому себе. Потерялся в рутине и привычках, забыв прислушаться к уму и сердцу. Забыв, что любовь не нужно заслуживать, что на неё никак не влиял дурной гештальт, что прошлое никак не могло тянуть его назад, не позволяя сделать шаг. Забыв, что после переезда есть не только «здесь и сейчас». Было страшно сделать шаг вперёд и понять, что жизнь на самом деле продолжалась всё это время. И это стоило осознать до того, как привязанные к старым временам нынешние ошибки отправятся в новый день. Одну он исправил. Но пора было двигаться вперёд.       Вещи изменятся. Но такова природа вещей. Что-то потеряется, что-то напрочь сотрётся из памяти, замылятся детали, забудутся даты и города. Однажды они войдут в этот зал в последний раз. Они больше не попробуют тренерский ужин. В последний раз увидят Нигоу. Сильнее заноет запястье. Пройдёт пять лет, десять, двадцать. Время может застать их где угодно, как застало в этот момент. И было так страшно поднять глаза и взяться за уже давно протянутую руку. Или даже повести самому.       — Я люблю тебя.       Прошло восемь лет. И ни один момент из возможных не подошёл бы для этих слов лучше.       — И мне очень дорого каждое воспоминание, которое разделено между нами. И победы, и поражения. И радость, и разочарование. Любые трудности и дни, когда не хочется делать совершенно ничего. И я хотел бы, чтобы мы продолжали разделять воспоминания и впредь.       — Это был ответ?       — Это был ответ.       Просто теперь не страшно.

***

      — Ну что, летим домой, Кагами-кун?       Кагами даже замер. Куроко стоял, уткнувшись в телефон, словно не сказал только что ничего особенного. Он сказал это так буднично, что Кагами чуть не потерял эти слова в шуме аэропорта.       Вот оно как.       Кагами летел сюда с багажом в виде мысли, что сопровождает Куроко домой. С виной за то, что забрал его из Японии с собой, и только ради него Куроко оставляет свой настоящий дом. С мыслями о том, что он не достоин такого отношения и таких жертв. Словно от того, что они вместе в Америке, хорошо только ему одному.       Мама Куроко была в шоке от их дальнейших планов. Отец мало и витиевато говорил, и было поначалу непонятно, что он думает, но через то, как он опустил руку Кагами на плечо, сквозило столько знакомого тепла, что Кагами безошибочно понял — всё в порядке. Их отпустили с миром.       «Домой». Багаж можно вытряхивать и лететь со спокойным сердцем и чистой головой. «Домой». К нему, к Кагами. В странную Америку, грубую и шумную, с дурацкими порядками и жизнью, вывернутой наизнанку. В нескольких тысячах километров от семьи и друзей.       И задело-то именно то, как буднично Куроко это сказал. Почему-то Кагами казалось, что он всегда тяжело расстаётся с Японией, а потом тоскует, потому что гораздо чаще самого Кагами сюда летает. Казалось, что в Америке Куроко может не чувствовать почвы под ногами, потому что корни остались здесь. Но так привычно звучит это «домой»… Может ли статься, что так же он улетает и когда путешествует один — как будто слетал на выходные на отдых, а теперь возвращается в будни и настоящую жизнь?       Конечно, всё это могло быть правдой лишь отчасти — Кагами знал Куроко хорошо, но не умел читать мысли. Но всё-таки «домой» — и Кагами почувствовал себя легче, спокойней и уверенней в том, что всё будет в порядке.       Куроко отвлёкся от телефона и обернулся, не услышав ответа.       — Что такое?       — Нет, ничего, — улыбнулся Кагами и, не выдержав, легонько потрепал его по волосам. — Домой.       — Как думаешь, может, в следующем году прилететь на Обон?       — Ну, там уж если даты совпадут, но если хочешь…       «Объявляется регистрация на рейс А6746 Токио — Лос-Анджелес! Просим пассажиров подойти к стойкам регистрации…»       «Привет, пап. Скоро буду дома. Увидимся?»