Глава 1

Рин, я пытался… – Ломанный вой Джуби разорвал сам воздух на части, резкий запах озона внезапно смешался с присутствующей кровью и пылью. Вокруг него метался сильный ветер, линии мощной запечатывающей магии впивались и тянули его живот, разрывая его— – О Господи, о господи — Широко разрывая его плоть, делая его похожим на вывернутую наизнанку чёрную дыру, вселенная выливалась из его разрушающегося, переутомленного тела. В этот момент он подумал о Кушине, о том, что эта боль, должно быть, была его кармической расплатой за то, что он сделал с ней. Невозможно было вообразить ещё большую боль чем эту. А он стал своего рода "экспертом" по боли. Это было похоже на ржавые лезвия, пронзающие каждый сантиметр тела. Внутри. Повсюду. Когда всё наконец остановилось, когда он был так же пуст, как и раньше, а Джуби уже исчез, его колени подкосились, и он упал на обломки камня. Он издал тихий, напряжённый звук разочарования. Почему он всё ещё был живым? -- “Сделай это. Закончи всё.” “Я не могу, Я НЕ МОГУ!!” Шлёп. Шлёп. Шлёп. Его голова кружилась. Шлёп. В носу, во рту была кровь. Шлёп. Его слух и зрение становились нечёткими, исчезали и размывались по краям. — Удерживают — не могу пошевелиться — руки повсюду, повсюду, касаются, видят… "Шизуне — кончики пальцев на массив затылочных чакр. Сакура, со мной…" “Поняла, учитель Цунаде. Хиазма и тракты?” “Да, именно. Хьюга?” "Обнаружен поток оптической чакры, Цунаде-сама. Готов по вашему сигналу." "Тогда давайте кастрируем этот кусок дерьма. Три, два—" Крик. Кто-нибудь… кто-нибудь— Никто. Больше… не могу. Хватит. “Пожалуйста—” Мой голос? Кто— Мой— Крик. — Он проснулся от потока ледяной воды, хлынувшего ему в лицо. Естественной физиологической реакцией было ахнуть, он так и сделал, очнувшись на бетонном полу и оглядываясь вокруг дикими глазами, которые могли видеть, но не могли видеть. Вместе с ним в комнате находились восемь ниндзя Конохи, на страже и готовые к бою, но он не мог видеть ни временных следов их будущих движений, ни, что более важно, морщин в пространстве и времени, которые он использовал для закрепления своего Камуи. Всё было плоско, просто, элементарно… так, как оно представлялось «зрению» обычных людей. Он не мог видеть. В этот момент его череп пронзила острая боль, в глазах побелело, в ушах зазвенело. Он перевернулся, задрожал, и его вырвало. Обито услышал слабый, неприятный смех. Что-то было не так, совсем не так. Обито попытался подняться на ноги, но они оказались неустойчивыми, и он едва смог встать на четвереньки. Резкий удар в живот заставил его снова рухнуть, кашляя и сплёвывая рвоту. Он не заметил приближающихся шагов и не смог уклонится от атаки. “Учиха,” – холодно проговорил хозяин сапога, когда Обито попытался взглянуть на нападавшего, – “Добро пожаловать в Коноху. Меня зовут Морино Ибики, и я здесь, чтобы заверить тебя, что твоё пребывание будет настолько приятным, насколько того заслуживает гость с твоим… положением...” Большая тень заслонила свет, и мужчина присел рядом с Обито, болезненно сжимая его челюсть и поворачивая голову, пока Обито не увидел лицо, почти также покрытое шрамами, как и его собственное, смутно помнившееся из прошлого. “Но сначала нам нужна информация от тебя. И ты дашь её нам.” Обито усмехнулся. Сплюнул. Получил удар по лицу—с близкого расстояния и сильный. “Тише, тише. Ты должен осознавать, чем больше ты сотрудничаешь, тем меньше из тебя выбивают дерьмо. И я уверяю, Учиха Обито, каждый ниндзя в этой комнате больше всего на свете желает избить тебя до полусмерти.” — Допрос начался не с вопросов, а с издевательств. Его связали, раздели и облили жаляще-холодной водой из шланга под давлением. Его поставили на колени обнажённым, раскрыли, растянули и проверили на наличие контрабанды и оружия в его теле. "Посмотрите на тело этого уродца," — прошипел один из молодых ниндзя, когда они приподняли его мошонку и развернули его бедра так, как им хотелось для поиска, пересиливая его, несмотря на сопротивление, — "Такое мессиво. Отвратительно!" Они раскрыли его рот, ища вставные зубы или таблетки цианида. Они ничего не нашли, но один из следователей плоскогубцами вырвал ему левый коренной зуб. Внезапная боль заставила Обито завыть, а его рот наполнился кровью. — Они спрашивали его снова и снова: "Где Ямато?" "Где специальный оперативник Тензо?" Он ничего не говорил. Ничего им не рассказывал. Да и какая вообще разница? — Поскольку его челюсть болела и опухала (сквозь волдырь вырастал новый коренной зуб), они перешли на засовывание побегов бамбука под ногти и маленькие ожоги кислотой на его протезной коже, - они знали, что там быстро заживет, поэтому могли делать это снова и снова без потери его сознания. Они были дураками. Обито знал боль так же, как знал запах своей матери в детстве. Вся его жизнь была такой: от камня, который должен был убить его, до боли потерянной любви, до душераздирающей агонии извлечения Джуби. Физические пытки были ничем. Возможно, он дрожал, возможно, кричал и смеялся. Тёмная кровь стекала по его подбородку, его конечности косились и дёргались. Он смеялся. Не было смысла притворяться добрым, развлекать этого отброса. Так или иначе, он умрёт здесь. Это было хорошо. — Дни становились холоднее. Это оказалось первым, что ясно и беспрепятственно вышло из мрачной дымки мыслей Обито. Ему было холодно. Влажно. Он дрожал. Время шло. Мир — где-то наверху, где-то снаружи — мир двигался вперед, грязная ложь раскачивалась на ржавой оси. Первой эмоцией, прошедшей через него, была ненависть. Сильная, уверенная, уже знакомая ненависть. Балласт в смутные времена. Его война закончилась, все надежды рухнули. Однако эта ненависть быстро утихла, оставив его снова пустым. Ещё легче, рассуждал он, вообще не чувствовать. Время шло. Его глаза чесались. – Он не был уверен, намеренно ли они морили его голодом или знали, что протезы поддерживали его без еды. Ни то, ни другое не казалось маловероятным. – Обито был, по крайней мере, благодарен, что они не заметили напряжения, которое он чувствовал, находясь взаперти в помещении. На третий день но они заметили. – Снова пришло время для пыток водой. За семь дней Обито привык к отчаянному жжению лёгких, искрам, вспыхивающим в его глазах, он тяжело дышал всякий раз, когда ему это позволяли. Удушающее, вызывающее панику ощущение утопления. Следовавшая за этим почти постоянная головная боль затуманила его мысли, так что шквал вопросов растворился в фоновом шуме, который он едва мог понять. Снова пришло время для пыток водой. Пришло время для того радостного садизма, сверкающего в глазах Ибики. Обито закрыл глаза в темноте своей камеры, где его теперь держали привязанным за запястья, лодыжки и шею к сырой и холодной каменной стене. Потом — шаги. Обито слышал их, длинные паузы, указывающие на большой шаг, ровные — почти слишком размеренные — шаги. Скорее всего, ещё один охранник, но затем— "Хатаке-семпай!" Эмоции на мгновение отразились на лице Обито; побеждённый рык раненого животного. Только не он. "Я пришёл поговорить," — сказал Какаши, и его голос был твёрдым, но приглушённым, как будто он стремился к авторитету, но не смог достичь его. В последний раз, когда Обито видел Какаши, они боролись в грязи, хватали и тянули друг друга, как животные. Обито был настолько слаб и настолько измотан своим «экзорцизмом», что ему не хватало чакры даже для усиления одного удара. Какаши был немногим лучше, утомленное хриплое дыхание и струйка крови, свободно стекающая из его Шарингана, не оставляли сомнений в этом факте. Обито смутно помнил безумную ярость, охватившую его из-за того, что он был так близко, но так далеко. Он напал на Какаши всем, что у него было: ногтями, кулаками, зубами и словами. Какаши одержал верх, толкаясь в пространство Обито и крепко хватая его за горло, нажимая большими пальцами на сонные артерии и сжимая трахею. И Обито впал в головокружение и бредил, подгоняя Какаши продолжать, хотя его зрение постепенно становилось всё темнее по краям. "Сделай это", — произносил он одними губами, воздух едва проникал сквозь его голосовые связки. "Закончи всё…" Он мог чувствовать милосердную смерть в мгновение ока, в замедлении своего сердца и расслаблении конечностей. Какаши смотрел на него дикими глазами, наполовину обезумевший от множества эмоций; вина, горе и гнев. Обито верил в способность Какаши убить его. И всё же, даже в этот самый совершенный, несовершенный момент Какаши сломался. Он заколебался. Потерпел неудачу. Обито схватили, связали и фактически ослепили. Его насиловали, пытали, – он бы сказал, что его сломили, если бы ещё было что ломать. Но со временем даже истерический смех сменился тяжелым молчанием. Теперь он жил, ожидая смерти, которая так и не приходила. Пленник существования, которое он ненавидел. Трудно было представить, что когда-то можно было ненавидеть Какаши ещё сильнее. Смерть, позорная, грязная и подлая, простое усыпление раненого, бешеного существа… неужели он так многого просил? Они были наедине. Странно, но не совсем неожиданно. Хотя он продолжал смотреть вперёд, устремив взгляд на расстояние между собой и противоположной глухой стеной, он не мог услышать никаких шагов, кроме шагов Какаши. Это означало, что тот предполагал, что он был бы открыт только для разговора наедине. Обито устал. Он устал и был не в настроении. Он закрыл глаза. Пришло время для пыток водой. Он приготовился к укусу выдыхаемой жидкости, к давящему ужасу невозможности дышать. К холоду. Он не позволял себе думать о Рин, ведь потерял это право. "Ты зря тратишь время", — услышал он свой собственный голос. Слова прозвучали приглушённо, искривлённые вокруг опухшей челюсти, которая наверняка заразилась бы, если бы не жизнеспособность его тканей Сенджу. Охрипший и оглушённый, он едва узнавал собственный голос. Он ни черта не должен Хатаке, - напомнил он себе. Особенно после откровенно впечатляющего послужного списка неудач этого человека. "Специальный оперативник Ямато был задержан твоим сообщником Якуши Кабуто на той неделе, когда ты был в плену—Где он?" В голосе Какаши была ощутимая горечь, которая совершенно ясно говорила Обито, что эмоции проскальзывают, возможно, непрошеные, в его патологически профессиональное поведение. Обито не нужно было даже смотреть в сторону Какаши, чтобы это почувствовать. Он мог ощутить взгляд Какаши, остановившийся на его лице, на его теле, без сомнения, воспринимая старые шрамы так же, как и новые. Обито надеялся, что они расстроят Какаши. Он был невероятным существом и хорошо это знал. Его тело представляло собой лоскутное одеяло из гибридных тканей и гипертрофических рубцов, неровных черт лица и денервированных мышц, которые обвисли и ослабли. Все повреждения, которые он получил в тот день, должны были убить его. Даже сейчас в его мозгу были закопаны фрагменты камней, защищённые и отгороженные регенеративными клетками его протеза. Его печень была уничтожена, половина грудной клетки раздроблена. Даже спустя многие годы исцеления он никогда, никогда не будет выглядеть прежним. И теперь, с множеством новых шрамов, с волдырем, кажущимся красным пульсирующим мячом для гольфа, распухшим из его левой челюсти, осталось несколько открытых ран, которые ещё истекают кровью… Что ж, он надеялся, что Какаши видит всё в деталях. Он надеялся, что это надавит на чувство вины Какаши настолько, что она прожжёт его кишечник, как язва. Заходящее солнце резко врезалось в камеру, ярко и болезненно светя в левый глаз Обито. Он закрыл веки, чтобы избежать резкого света, но красный отпечаток сиял даже сквозь них. "Ямато, так его зовут?" — хрипло пробормотал он, и, конечно же, образ клона Сенджу Хаширамы сразу же пришел ему на ум; тело мужчины органично слилось с огромным деревом, артерии и вены превратились в ксилему и флоэму, кожа слилась с корой. Он значительно увеличил численность и силу армии Обито. Он был полезен. И всё же Обито был здесь, дальше от своей заветной мечты, чем когда-либо. Так что же хорошего может быть в том, чтобы раскрыть им местонахождение Ямато? Он не позволил бы им иметь всё, этим коррумпированным самодовольным подхалимам, которые так жаждали продолжать то, что считалось «жизнью», в мире, дошедшем до полного безумия. Он не стал бы. Обито немного посмеялся, несмотря на то, что это было ужасно больно. Хотя его смех больше походил на шипение раненой кошки. "Почему бы тебе не пойти поискать его самому?"– он не упустит этот шанс быть жестоким. Прекрасно. "Не можешь подвести ещё одного товарища?" “Достаточно. Не здесь. Ты тратишь моё время и делаешь себе же хуже." Они оба знали, что боли никогда не будет достаточно, чтобы сломить Обито. Обито снова засмеялся, но звук быстро затих, когда его смех, злой и слабый, перерос в хриплый отрывистый кашель, удививший даже его самого. Кашель вызвал острую, жёсткую боль в грудной клетке — в тех местах, где рёбра, вероятно, были сломаны за короткое время плена. Капли слюны падали ему на губы, а лёгкие горели так сильно, что он дрожал. Без сомнения, это были остатки воды с последнего раунда пыток. "Трачу твоё время?" — недоверчиво прошипел он. — "Твоё время, Какаши? Разве ты не слышал первое, что я сказал?" – Обито наконец слегка повернул голову и посмотрел на Какаши прищуренными глазами. Взгляд на Какаши, как и ожидалось, разжёг гневное тёмное пламя в его животе, заставил старые воспоминания обрушиться на него, проплывая перед его усталыми, ноющими глазами. Возможно, это была игра света, но во взгляде Какаши было что-то болезненное и отчаянное. Та часть его лица, которую можно было увидеть, побледнела от жестокого смеха Обито. "У меня нет причин помогать тебе, нет. Извини, что потратил твоё время. Почему бы тебе не пойти и не вынюхать Ямато самому?" Мрачный свет померк, и ночь начала постепенно сгущаться вокруг них, тени удлинялись и углублялись, холод ещё сильнее проникал в сырые камеры. Обито продолжал кашлять, и его тело тряслось, едва заметно, но всё же достаточно, чтобы цепи, гасящие чакру, задребезжали. Они издавали шум, который, как был уверен Обито, мог услышать Какаши. Однако у него не получалось остановить своё тело; он был едва одет, одежда была грязная, в лохмотьях и всё ещё сырая, всегда сырая. "Знаешь, ты всегда можешь пытать меня сам," предложил Обито, и теперь это был всего лишь шёпот, его горло пересохло и устало. "Но мне больше нечего тебе сказать." Он надеялся, что его вид разбил Какаши сердце. Теперь его это не волновало. Его уже давно ничего не волновало. Какаши посмеялся над ним. "Хочешь чувствовать себя праведником? Стать мучеником своей запутанной истории, Обито? Я не позволю этого." Это не заставило бы его чувствовать себя праведником — ему не нужно было ничего от Какаши, чтобы доказать себе, что его дело было справедливым. Он был прав. Нет, если бы Какаши пытал его, он делал бы это со злостью. Как бы он ни старался, Какаши не смог сохранить сухой нейтралитет, который так явно пытался изобразить. Обито знал признаки эмоционального расстройства — он, конечно, сам достаточно часто шёл по этой линии — и, более того, знал Какаши на уровне, которому мало кто мог соответствовать. Он вспомнил их самый интимный момент на поле боя; Какаши стоял над ним, сжимая его горло, всё его тело было готово убивать. И всё же он запнулся. Стальная решимость Какаши рассыпалась, как сухая необожжённая глина. Обито знал почему. Какаши, как и он, был слишком глубоко погружён в сожаление, слишком скован болью прошлого, чтобы двигаться вперёд. Обито колебался между яростью и апатией, Какаши — между одиночеством и виной. Они были похожи, размышлял Обито, только Какаши отказался открыть глаза и увидеть достойное и долгожданное решение. Почему ты обманываешь себя, Какаши? Зачем продолжаешь врать? Однако ложь была всем, что у них осталось: все планы Обито были уничтожены навсегда. Обито снова оскалился; это было лучшее, что он мог сделать в своём опозоренном состоянии. Он почти мог ощутить горечь, тяжело витающую в воздухе, отравляющую считанные сантиметры между двумя мужчинами — разрушенными остатками команды Минато. Какаши отвернулся, и Обито увидел, что это было тяжело для него, как будто он не хотел ничего, кроме как сбежать, но что-то замедлило его шаги. Что-то тянуло его в другую сторону. В конце концов джонин овладел собой, его лицо приняло свою настоящую маску под полоской ткани, закрывающей нос и рот. Он начал уходить. Обито плюнул в отдаляющуюся спину Какаши, хотя, учитывая расстояние и угол, его ничем не задело. Значение имел сам звук. Он хотел, чтобы Какаши ушёл, слыша его презрение. – Его тело никак не позволяло ему умереть. – Каждый день от предрассвета до наступления темноты его пытали. Они сдирали с него кожу, душили и жгли, — один амбициозный следователь облил его ведром с содержимым туалета, от запаха которого у него началась рвота, а из глаз потекли слёзы. Они спрашивали тот же вопрос снова и снова. Он ничего им не сказал, его взгляд постепенно мертвел, пока они продолжали свою ужасную работу. Они лишили его света, закрыли окна камеры и сковали его, повернули лицом к стене. Теперь Ибики понял. Он прочитал личное дело Обито и знал, что положило конец его жизни. Поэтому Обито был вынужден снова терпеть ощущение твёрдого камня, царапающего его щёку, тесную тьму камеры без света. Скудный, смутный образ камня — единственное, на что ему было разрешено смотреть. До тех пор пока они не пытали его снова. – И каждый вечер, когда они заканчивали с ним, когда он снова молчал, а они уходили домой, довольные своей хорошей работой, приходил Какаши. Какаши появлялся через несколько минут после ухода последнего следователя, задавал те же вопросы — Где Ямато? Скажи мне. А Обито отвечал только хрипящим дыханием и тяжёлой тишиной. Но Какаши всё равно возвращался. – Его тело никак не позволяло ему умереть. Спустя несколько недель после заключения Обито начал понимать, что трансплантаты тканей Сенджу, как и всегда, действовали как система жизнеобеспечения, но лишь в незначительной степени. Недостаточно, чтобы замаскировать боль или залечить все раны. Достаточно только для того, чтобы он мог продолжать страдать, не умерая. Обито очень, очень устал от мира и всего, что в нём есть, но его тело упорно поддерживало биение сердца, а мозг всё осознавал. Он не понимал, почему его просто не казнили за собственные преступления. Он наверняка заслуживал не меньшего. Наступило холодное утро (он мог различить его только потому, что пришла новая смена охранников, и они вели праздную светскую беседу в коридоре). Он бы хотел, чтобы во время войны великое дерево – живой клон Сенджу Хаширамы – было уничтожено. Без устойчивой чакры дерева пересаженные клетки тела перестали бы исцелять его. Он бы умер и освободился от этого жалкого существования. Когда до него наконец дошло, он снова рассмеялся. Теперь было так тихо, лишь дрожь его плеч, дыхание, свистящее о неумолимый камень. Почему он был таким упрямым? Ответ всё время был у него под носом. Обито решил пережить этот день с новыми силами. Ему придётся приберечь свою энергию и слова для сегодняшнего визита Какаши. День был прохладный, и дыхание Обито туманилось перед ним. Снова пришёл Какаши. Он стоял там, где стоял всегда. Он говорил то, что говорил всегда. "Капитан Ямато", — это звучало почти по сценарию. Это так и было. "Где он? Скажи мне." Обито перевёл дыхание. Его лёгкие казались тяжёлыми, как будто их придавила невидимая сила. Он так устал. Его губы треснули, когда он попытался их открыть. "Ты хочешь знать?" — тихо спросил он, и его голос дрожал в такт холодному телу. Просто переживи это, сказал он себе, позволь ему бегать, приносить и делать то, чего он не смог бы добровольно. Он жил слишком долго. "Такой настойчивый, Какаши… Я устал видеть здесь твоё лицо каждый день. Хорошо, я тебе скажу." Тогда его охватил приступ кашля, который тряс Обито так сильно, что его чуть не вырвало. Каменная стена прижалась к его щеке, мрачное и тревожное напоминание о боли, о начале спуска его жизни в ад. Хорошо. Хорошо. Теперь осталось не так много времени, до того как его убьют. Он будет свободен от Какаши, свободен от Конохи, свободен от того беспорядка, в который превратилось это существование. Сладкое обещание небытия было почти невыносимо манящим. "Вы найдёте вход у корня большой кривой сосны в двух с половиной километрах к юго или юго-западу от западных ворот Киригакуре. Принеси, пёсик. Принеси–" он снова замолчал, кашляя. Всё было больно. "–и оставь меня в покое." Дыхание Какаши замерло. Обито представил, как он остановился, обдумывая. Какаши не был дураком, ему следовало бы задаться вопросом, почему Обито решил раскрыть информацию, которую он до сих пор ревностно охранял. Но Обито знал, что Какаши не позволит себе долго об этом думать. У него была наводка на пропавшего товарища. И, очевидно, сейчас это многое значило. Прошло еще полсекунды, а затем Какаши сорвался с места, как выпущенная на волю охотничья собака. Обито позволил себе ухмылку удовлетворения, когда поспешные шаги Какаши затихли в коридоре. После того как хлопнула тяжёлая дверь, отделявшая охраняемые камеры от остального мира, звук прекратился. Тишина, наступившая после этого, была странной и в некотором смысле совершенно новой. В этой новой тишине была какая-то мрачная надежда, обещание внезапного конца. Обито устало прижался лбом к стене, не обращая внимания на волну тошноты, вызванную холодным и пыльным контактом. Теперь оставалось ждать. — Дни шли. -- Он сразу почувствовал изменения. Поначалу его пронзила дрожь, и он представил её как удар молнии, как ужасающее, замирающее чувство остановившегося сердца. Ощущения захлестнули его, быстро сменив жизненную силу усталостью, сменив равномерный поток крови медленной, нитевидной струйкой. Тогда его охватила ни на что непохожая жажда, к которой он был не готов. Его рот был лишён влаги, горло пересохло, и он не мог глотать. Затем пришёл голод, острый и мучительный. А затем боль. Боль, которую он сейчас чувствовал, сильно затмила всё, что он успел испытать в плену до сих пор. Он не смог сдержаться от крика, но это был хриплый, пронзительный звук, который он едва узнал. Это того стоило. В конце концов, всё это того стоило. Его прошиб холодный пот. Прекрасно. — С каждым днём наручники и кандалы всё слабее прилегали к его костям, всё больше и больше впивались в истончённые ткани. На его теле были грубые пятна, покрытые коркой прозрачной жидкости из разорванной кожи, которые опухали и пульсировали. Обито почувствовал тепло, несмотря на холод в камере. Он больше не мог потеть, ведь был полностью обезвожен. Голова его болезненно раскалывалась. Он старался не думать о воде, но она постоянно капала с протекающего потолка, разбрызгиваясь на землю всего в сантиметрах от досягаемости. Охранники всё равно приходили к нему, чтобы засвидетельствовать своё почтение. Не задавая вопросов, не имея какой-либо цели, они использовали его как способ выразить своё разочарование. Они избивали его, унижали, и со временем Обито потерял силы сопротивляться даже малейшим ударам. То, что он когда-то вынес бы, не дрогнув, теперь заставляло его рухнуть на пол. Как-то они оставили его на полу, когда закончили, голодного, окровавленного и в лихорадке. Один ухмыляющийся охранник накинул на него тонкую грязную простыню, лая, что обнажённая кожа Обито отвратительна, и что он должен избавить их от этого зрелища. К этому моменту Обито уже не мог натянуть на себя простыню, чтобы спасти свою жизнь. Хорошо, что он и не собирался этого делать. Обито против своей воли думал о Какаши. Поскольку его товарищ, несомненно, был спасён, он задавался вопросом, вернётся ли когда-нибудь Какаши, чтобы увидеть его лежащим на земле, чтобы стать свидетелем его ослабленного состояния. Его дыхание стало быстрее и поверхностнее. Он начал задаваться вопросом, проживёт ли он достаточно для этого. Сознание то появлялось, то исчезало, звук шёл отдельно от зрения, отдельно от мыслей. Вокруг царила сказочная дымка, все его чувства были запутаны и далеки от его понимания. Обито лишь бездействовал, чувствуя, как холодный воздух глубже проникает в его кости, медленно преодолевая лихорадку, которая истощала его силы. Внезапно сквозь туман прорвался звук, и Обито инстинктивно, хрипло вздохнул. Даже здесь, умирая от боли, он узнал этот голос. Узнал его владельца. Наверное, было уместно, что Какаши оказался здесь и увидел, как он умирает во второй раз. Он надеялся, что это ранит его. Он надеялся, что это зрелище врежется в память Какаши, не даст ему ни минуты покоя. Он не мог найти в себе сил поднять голову, даже когда услышал тревогу в голосе Какаши и паническое передвижение шагов перед прутьями его клетки. Ему показалось, что он услышал, как тот зовёт охрану. Ему показалось, что он услышал, как открылась дверь камеры. Затем он оказался в чьих-то объятиях, наполовину поваленный на колени. Видение медленно приняло образ с серебристыми волосами и синей формой. Обито моргнул, пытаясь сделать его чётче. Был ли этот образ настолько расплывчатым? С диким голодом, который затмил даже грызущую яму в желудке, его глаза искали Какаши. И тут же их взгляды встретились. "Смотри", — приказал он джонину, который в ужасе уставился на него, и в глазах Какаши зародилось осознание. Тело Обито слабо задрожало от одного лишь усилия смотреть, и его зрение начало темнеть по краям. Смотри, что ты натворил, Какаши, и впадай в отчаяние. Он закашлял, кровь и желчь залили его губы, затем его глаза закатились, и больше он ничего не помнил.