Глава вторая, где происходит подмена

Трудно поверить, что человек говорит вам правду,

когда вы знаете, что на его месте вы бы солгали.

Генри Луис Менкен

Это просто ёбаный пиздец. Ладно, обо всём по порядку. Валера попал в то ДТП на проспекте Мира, и его долго не могли опознать в больнице. После столкновения начался пожар во второй машине, затем перекинувшись на Валеркину бэху. Все вещи попросту потерялись или сгорели, когда Валеру уже вытащили из огнедышащего месива и забрали на скорой. На мой логичный довод о номере машины Рита сказала, что её долго тушили, обыскивали, а потом, видимо, задолбавшись, отогнали эвакуатором. И только на следующий день менты приехали разгребать остатки железа, среди которых отыскался, естественно, и висящий на соплях номер, по которому они установили личность Валеры как владельца автомобиля. Наше заявление о пропаже человека ушло в отдел розыска, никак не связанного с ДПС. И лишь через три дня они окончательно свели все концы, поняв, что искали и нашли одного и того же человека. Поэтому, когда мы звонили в эту ебучую больницу, нам не сказали, что Валера к ним поступил и вовсю борется со смертью. Второй человек, которого увозили с места аварии, как выяснила примчавшаяся в больницу Рита, умер. Валера выжил, но из-за сильных травм головы впал в кому. Его несколько раз оперировали: вдребезги были левая нога и правая рука, а также обширные ожоги бог знает где. Может, что-то ещё. Я-то не видел: мне нельзя было к нему в реанимацию, потому что я хуй с горы, а не родственник. Рита всеми правдами-неправдами выпросила у начальницы Татьяны Александровны отпуск по семейным обстоятельствам, чтобы каждый день мотаться к Валере в больницу. А вечером всё то, что скапливалось в ней от больничных стен, выплёскивалось на меня: по телефону и лично. Рита постоянно плакала. У меня сердце замирало и снова пыталось идти, когда я её утешал, толком не имея слов в запасе. Я был полным идиотом, потому что, не видя Валеру, не принимал происходящее за чистую монету. Нет, я поверил, что он почти умирал в реанимации и попал, вообще, в страшное ДТП, но как-то... Слышать очередные новости от Риты было как смотреть в берушах телевизор. Вроде осознаешь картинку, а звук-то не доходит. Не было тех чувств, в которых увязла его сестра: скорбь, ужас, оцепенение. Было только ожидание и страх, что это невозможно контролировать. — Он может остаться овощем, если выйдет из комы, — сказала мне Рита спустя пару дней. Мы сидели в столовой при больничке, на общедоступной территории. Котлета по-киевски с макаронами встала у меня поперёк горла. — В смысле «если»? Когда, — поправляю, по-дебильному улыбаясь. — А кто даёт такие прогнозы? Врачи? Рита поковыряла салат вилкой и отодвинула тарелку. Овощей в мазике ей явно в момент расхотелось. — Никто не даёт прогнозов. Он может умереть в коме, может выйти из неё овощем, а может выйти и умереть потом... И готовится накидывать дополнительные варианты. Сектор «пиздец» на барабане, танцуйте, пойте и выигрывайте, дорогие зрители. — А есть вариант «выйдет из комы и выздоровеет»? — сухо спрашиваю я, запивая макаронно-котлетный ком разбавленным компотом. — Это ужас какой-то, я не могу, Жень... — Рита закрывается ладонями и вытирает слёзы. — Ксюню к Сашиным родителям отвезли пока, я белугой вою постоянно дома. И ничем помочь ему не могу, господи... Вообще ничем не могу... Я знаю: она ждёт, что я тоже вою целыми днями. Но это неправда. — Знаешь... — компот всё-таки мерзкий, как в детском саду давали, не допиваю, — я пока отлетел и не понимаю ничего... Ты его видела сегодня? — Да, пустили на полчаса посидеть, — Рита тихо сморкается в салфетку, вытирая опухшее лицо. — И что с ним? Она смотрит на меня как... на клоуна ебучего в цирке смотрят. Несмешного клоуна. — Ты издеваешься? Ну, спит как будто. И прибор пиликает так противно: пип-пип-пип... — передразнивает Рита оборудование. — Бледный, весь в трубках, с кислородной маской. Нога и рука в толстенном гипсе... Медсестра сказала, что у него вся грудь обожжена. Пока он не очнулся, менты со мной ничем не делятся. А я не понимаю: как он обжёгся-то? Машина вторая загорелась. Забыла? Хотя я тоже не понимал, как Валера там целиком не прошёл кремацию. Как это возможно? Почему позвоночник цел, а сломаны параллельные рука и нога? — Я не издеваюсь... Просто в полном ахуе и не могу даже к нему прийти. И всё, — глажу Риту по руке, она гладит мою в ответ, потихоньку успокаиваясь. Передышка на часок от слёз. Я плакать не хотел. Хотел только проснуться, поняв, что был неделю в сюрреалистичном кошмаре. Увидеть прежнего Валеру рядом, ущипнуть его за тёплый нос. Нежностей ему наговорить вроде: спасибо, что не сдох и не остался овощем, потому что ты, Валера, тот ещё фрукт. Пока мы с Ритой проживали дни в раскачивающем нервы ожидании, я постоянно думал, что хотел Валеру, вообще-то, бросить и мог сейчас спокойно собрать вещи, уже окончательно, выбрать себе хату и переехать в новое «долго и счастливо». А потом возвращался в реальность, которая меня от всего этого останавливала. Может, я не лучший партнёр, но точно не бездушное уёбище. Да и как бросить Риту один на один с этой пропастью? Предать её сейчас равно предать себя. Про Валеру я старался совсем не думать. Так было действительно проще. Я не видел его, не разговаривал с врачами, не слышал «пип-пип-пип». Ощущается, как будто всё ещё понарошку, реально. Валеркин (упорно не наш: моим он точно никогда не был) Чижик по крайней мере перестал шикать на меня и пытаться цапнуть то за руки, то за ноги. Понял, наверное, что я его единственный хлипкий мост к коробкам с кормом и чистому лотку. Не кусай руку, которая кормит. Забавно, но с Валерой у нас было как раз наоборот: откусывали и руки, и ноги, и... Меня аж затошнило. У него же сломаны рука с ногой. Жень, у тебя там всё с головой нормально? Если бы у меня не было работы сейчас, я бы наверняка ёбнулся. А так — ходишь непонимающим дурачком на встречи, втюхиваешь офисы, показы проводишь, с коллегами мемами перекидываешься в рабочих чатах... Мыльный пузырь пофигизма, громко лопнувший через четыре дня. В пятницу вечером Валера вышел из комы. Наверное, это что-то инстинктивное: перед выходными надо очнуться, пиво само себя не выпьет. Рита позвонила в начале девятого вечера, когда мы с Чижиком угрюмо смотрели какой-то тупой детектив на ноуте. «Жень! Жень! Господи, Женя! Он пришёл в себя, Жень! Я наберу уже из больницы!» — верещала Рита в телефон, несясь, судя по звукам, по эскалатору в метро. Я переполошился на диване и не знал, куда себя деть. Казалось, что катаюсь солнышком на качелях. Если он пришёл в себя, значит, ему скоро станет лучше, и я тоже смогу его увидеть. Значит же? Попозже Рита написала, что он спал, когда она пришла, но врачи уверяли, что разбудить шумом его теперь можно. Моя неприкаянная рутина продолжалась ещё несколько дней, пока состояние Валеры стабилизировалось. Рита забрала Ксюху от бабушки и хотя бы пару дней побыла дома с семьёй. Я её не осуждал: куда мне-то осуждать. Нервы тоже не вечные. А после перевода из реанимации должно было начаться долгое и кропотливое лечение Валеры, в ходе которого нервы нам бы пригодились. Мы просто не знали эти два дня, какой бонус оставит после себя кома в Валериной несчастной головушке. Точнее, что она заботливо заберёт с собой. На волне предвкушения и сброшенного с плеч страшного ожидания я даже решил подрочить. Лёжа посреди кровати, чувствовал себя странно: словно в этом процессе чего-то не хватало. Интересно, а если у Валеры сломана правая рука, он сможет дрочить левой? А чертежи делать сможет после снятия гипса? Он же псих по части работы. Отрывисто вожу по члену, расслабляюсь и тону спиной в пледе. Чижика, слава богу, в комнате нет: по-любому удрал опять жрать на кухню. Как-то вяло у меня выходит. Пытаюсь представить что-нибудь, но в голове нет ни образов, ни сцен. Думать про секс с Валеркой мне кажется каким-то кощунством. На помощь приходит, конечно, интернет. Открыв сайт, просматриваю категории и новинки, глаза впечатываются в подборку «Погорячее». В ухо стреляют слова Риты: «У него вся грудь обожжена» С выраженным «блять» я бросаю все попытки и закрываю сайт. Это просто отвратительно. Мне кажется, я себя никогда так не презирал, как в тот момент: лежишь без штанов и смотришь порнуху, пока Валера там карабкается по скалистой тропинке жизни. Я не понимаю, что именно нужно чувствовать и что делать. Оправдание тем, что мне нельзя в реанимацию, было очень удобным. А дальше — как? Что ему сказать? Плакать? Руку целовать, молитву читать? Мне всё ещё обидно за последнюю потасовку — можно ему за это предъявить сразу? Или надо подыграть в пациента и медбрата? Если бы я знал в тот вечер, какая злая роль мне уже уготована. Медбрат и пациент вместо реальности оказались бы крайне гуманным вариантом.

___

Итак, я иду по больничному белому коридору бок о бок с раззадоренной Ритой. У неё отличное настроение, потому что она жаждет увидеть брата и поговорить с ним впервые после исчезновения и аварии. У меня не такой оптимистичный настрой, но тоже потряхивает. Наверное, Валеру всего перекосоёбило и выглядит он, мягко скажем, плохо. Стараюсь абстрагироваться и от этого. Рита по пути видит его лечащего врача и набрасывается на него, а дядька в ответ даёт согласие на посещение. — Только должен предупредить: он немного путается в словах от лекарств и в целом от состояния... Мы пока точно ничего сказать не можем, — доктор, по всем киношным правилам, демонстративно поправляет на переносице квадратные очки. — А у него есть соседи? — спрашиваю я. — Нет, вы же оплатили одноместную палату, — смотрит на меня, как на дебила. Я перевожу взгляд на Риту. Она поджимает губы и кивает. — Саша помог, ну не с дедами же его класть, — пожимает плечами она, когда врач уходит в другую палату. — Почему ты не сказала-то? Я бы скинул денег, — выходит из меня с какой-то претензией. — Потом разберёмся, Жень... И лежать ему минимум недели две, может, моих запасов и не хватит сразу, — вздохнув, она хватает меня за руку, останавливая перед дверью, за которой лежит Валера. — Я пойду первая, потом тебя позову, ладно? Странный какой-то финт. — Почему? Пойдём вместе, — киваю на дверь. — Врач сказал, что он ещё путается... И вы поругались накануне. Я скажу, что ты пришёл и очень хочешь его увидеть. И потом зайдёшь. Резонно. Присаживаюсь на белый металлический стул в мелкую дырочку у палаты, а Рита уходит. Атмосфера у больнички, конечно... Гнетущая. Я никогда в жизни в больнице не лежал по-настоящему. Даже в травмпункт не попадал. Белые стены и пациенты с врачами производили неприятное и давящее впечатление. Риты нет пять минут, десять, пятнадцать. Они там чаепитие без меня решили устроить? Проверяю телефон: сообщений от неё нет. Жду ещё с минуту и, вдохнув побольше воздуха, дёргаю ручку. Ну нет, не дождётесь пира во время чумы без меня. Обычная палата. Рита сидит напротив окна, загородив собой, собственно, человека в постели. Она мгновенно оборачивается на меня и выглядит... как будто увидела инопланетянина или снежного человека. Животный страх и растерянность. — Валер? — с улыбкой спрашиваю, и его имя эхом отскакивает от голых кремовых стен. Рита отодвигается и подпрыгивает на ноги. Я понимаю, что сейчас она побежит ко мне. Когда она поднимается, вижу утыканного трубками и иголками Валеру. Всё, как Рита описывала, только кислородной маски уже нет. Он бледнее привидения и какой-то... пластмассовый, нелепый. Смотрит отрешённо на меня. Не обращая внимания на Риту, в два шага оказываюсь над ним, машинально касаясь чёрного ёжика головы. Сбрили ему волосы. Наверное, чтобы было сподручнее лечить, блять. — Валер, привет, ты живой... — глажу его по ершистой голове, как младенца, боясь причинить любую боль. Валера приоткрывает губы, готовясь что-то сказать, но почему-то молчит. Неужели после всего этого у него есть силы на меня за что-то, сука, обижаться? — Жень... — пикает Рита, подходя ко мне сзади и касаясь плеча. Человеческая многоножка: её рука на моём плече, а моя — на Валеркиной макушке. — Ты до сих пор дуешься, что ли? — продавливаю Валеру с глупой улыбкой. Он словно весь сжимается под моей рукой. — Рита, это кто? — испуганно спрашивает Валера и выискивает взглядом через меня сестру. В смысле? Приколы продолжаются? Ошпаренно убираю ладонь. Поворачиваюсь к Рите. Она шумно вздыхает и смотрит на брата пеленой слёз. — Ты не помнишь Женю? — выдавливает она из себя. Валера не моргает и молчит. Мне хочется Риту встряхнуть за плечи, чтобы очнулась и объяснилась, блять. — Валер, а сколько тебе лет? — она садится обратно на стул, беря его за уцелевшую левую руку. Чуть нахмурившись, он глубоко задумывается. Сбился, что ли, со счёта? — Двадцать восемь? Нет... двадцать девять? Не... тридцать... — запинаются его слова. — Двадцать девять мне. Ему тридцать четыре, как Рите. Сука, они же двойняшки. — Валер, ты чё? — усмехаюсь я. — Женя, — тычу в себя. — Еня, ну? Пару лет назад Т9 у него в телефоне заменил «Жень» на «Пень». Вот Еня и остался. Мы долго угарали. Когда не срались, он меня так дома называл. Мне было похуй, главное, что не «солнечный зайчик», «любимый малыш» или другой слащавый идиотизм. Потом как-то привыкли. Как словесная граница между ними и нами. Код-пароль. Вперёд-слово. Валера не понимает ни Жени, ни Пня, ни кого-то ещё. Он смотрит на меня, как всегда смотрят люди в метро и на улице: мельком и без эмоций. Я хватаю Риту за локоть, поднимая. Это что вообще? О чём они пятнадцать минут тут разговаривали? — Мы сейчас придём, Валер... — бросает она ему в дверях. В коридоре Рита снова плачет, причём с гораздо большим надрывом, чем когда Валера был в коме. — Это что нахуй? — выпаливаю я и осекаюсь: вряд ли Рита виновата в том, что он наговорил. Она, глотая слёзы, качает головой и давит громкий всхлип. — Он ни про аварию не знает, ни про тебя... Я спрашиваю... — достаёт из сумочки платок, вытирая сопли и заплаканные глаза. — Спрашиваю и спрашиваю, а он — ничего. И про тебя ничего не говорит... Ты слышал: ему двадцать девять! Меня узнал как-то... — Врача позову, — нервно бросаю я. — Это не похоже на лекарства, Жень... — удерживает она меня. — Может, у него амнезия? Такие травмы... — Чё, блять?! — вспыхиваю и опускаю голос на тон пониже. — Мы не в сериалах, Рит, какая, сука, амнезия? — Ладно, зови... — опустошённо протягивает она. — А если правда просто лекарства. Само собой, лекарства. Других вариантов не может быть. Их просто нахуй не существует. Врач хладнокровно говорит, что он же предупреждал. Валера вообще мог не выйти из комы. А раз вышел, то восстанавливался постепенно и не сразу мог адекватно воспринимать происходящее. То есть была надежда, что он меня узнает и всё остальное заодно. Главным было, конечно, воспоминание об аварии, которое скоро придут с него трясти из полиции. Остальные из ДТП погибли. Один на месте, второй в больнице. Пиздец. Валерка родился в рубашке. Уже дома, пока я курил на балконе, стало лениво доходить, что происходит. И хотя никакая амнезия не подтвердилась, на меня обрушилась лавина, как тогда, когда я узнал об аварии и участии Валеры в этом неделю назад. Мне отчётливо приходило в голову осознание, что происходит нечто настолько страшное, с чем моя психика может не справиться. И все ссоры с Валерой показались такими... идиотскими и мелочными, неважными и ненужными. Я часто думаю о том, в чём смысл жизни. У каждого свой ответ на такие глобальные вопросы. Для меня он был в рутинной радости: закрытая сделка, вкусная еда, пронзительный фильм или книга. И мне было как-то вечно неловко, что в моей личной радости нет Валеры. И не было никого другого вообще. Как Валера не обязан делать меня счастливым, так и я — его. Какое-то циничное согласие быть вместе, потому что это всем удобно. И если вдруг становится неудобно и плохо, согласие расторгается. Мы ни разу не говорили друг другу, что любим. Может, потому что это не приносило ни плохого, ни хорошего. Обычные слова, как и все слова на свете. Когда Валера, забывший, сколько ему лет, лежит в больнице, а я растерянно и слишком много курю дома, то думаю, что его любовь была в том, что мы вот так жили, что, несмотря на скандал, бэха за мной в четверг должна была приехать. Скорее всего мы бы примирились. Валера бы точно извинился. И я бы не ушёл — хотя так жаждал освободиться непонятно от чего. Когда ты гей и вокруг никому это не нравится, выбор невелик. Я никогда не говорил этого Валере, но: мне на самом деле было страшно уходить, ведь я мог остаться один. Друзья, подруги, коллеги — это классно, необходимо, но не все потребности в жизни ими закрываются, к сожалению. С ними не проснёшься в одной постели и жить скорее всего тоже не будешь, быт не наладишь, закрытое пространство на двоих какое-то не создашь. И так не вовремя случается что-то очень страшное и невыносимое, где у меня нет права исчезнуть, предав Риту, Валеру да и себя. Всё равно давят установки: ты должен иметь что-то в тридцать с лишним лет. И как будто бы, исчезнув из Валериной жизни, я оборву себе последнее. Я не успел заметить, как всё переплелось и закрутилось. Мы с Валерой были однокурсниками. Он — с архитектурного, я — с бесполезного экономического, по которому ни дня потом не работал. Зато Валера вцепился в свою сферу зубами и когтями: проходил ещё какие-то курсы, выбивал стипендии, даже ездил на стажировку в Европу принимать участие в строительстве какого-то крутого исторического комплекса. Но это проходило мимо меня: мы знали друг друга только из общей компании и пару раз чокались пивом на квартирниках. О Рите, конечно, я тоже понятия не имел. Вообще, Валера всегда был каким-то хмурым и замкнутым. В кругу знакомых мог сострить, как-то покривляться, но не более того. И я ни секунды не думал, смотря на него вскользь со стороны, что он может оказаться голубым. Слишком... мужественный, что ли? Есть хорошее слово... как же... Маскулинный! Да, это про Валерку. А я был похож на простого оболтуса, любящего попиздеть на любые темы с кем угодно до утра на увеселительных сборищах, лишь бы не возвращаться к тараканам в общагу. Жизнь нас свела лет через пять, случайно. Я и забыл про какого-то там Валерку с архитектурного. Пришёл проводить показ в том бизнес-центре, где была его работа. И мы столкнулись в лифте. Сперва я его не узнал, потом начало всплывать, что знакомы. Покурили на улице, разобщались. Мне понравился его острый язык и какая-то феноменальная уверенность в завтрашнем дне, граничащая с упёртостью, что всё по-любому образуется. В бар ходили потом, он рассказал мне про Риту и их семейную ситуацию: отец бросил мать с двумя маленькими детьми и съебался в закат. Валерке пришлось, как мальчику, взрослеть быстрее. Рита тоже была на подхвате у мамы. Тётки помогали, бабушка. Но затем Валера признался, что ему в семье постоянно было одиноко среди женщин. Как будто был пробел, который никто не мог заполнить, что-то подсказать. Может, отца не хватало, может, просто Валера такой — он сам не знал. Но чувствовал, что одному быть невозможно. Я спрашивал его про девушку. Он ответил как-то расплывчато: сейчас ни с кем не встречаюсь, иногда одноразовые постельные акции без продолжения. Думаю, ладно, частая история. Из бара мы ехали на одном такси с двумя высадками. И пока водила слушал задушевные восточные мотивы, несясь по Кутузовскому, я почувствовал, как Валера меня взял за руку. Я реально там чуть не умер. Посмотрел на него, а он повёл плечом, мол, вот такой я. И я был таким. И нашёл в огромном, бесконечно-равнодушном городе другого — такого. Какая-то первобытная тяга к тому, что тебе сильно отзывается, тому, что ты до сжатой от злости челюсти понимаешь, но принять никогда не сможешь. Поначалу мы просто трахались пару раз в неделю у него. Я тогда снимал со знакомыми в трёхкомнатной в Кунцево и обеспечить, так сказать, приватность не мог. А он взял хату в ипотеку, от чего я знатно прихуел. Как ему одобрили без жены, детей? Неужели готовил кредитную историю и телефоны в рассрочку покупал специально? Я бы не удивился. Короче, было всё легко и необязательно, пока не возникла проблема времени. У него стало больше работы после повышения, я заёбывался с клиентами, потому всё-таки ввели коэффициент эффективности. Времени не было поесть иногда — не то что мотаться к нему. Валера предложил мне переехать, а я долго морозился: такого опыта у меня не было, ну, чтобы жить вместе. Для убедительности Валера сказал, что у нас отношения, которые он не намерен ограничивать еблей по выходным. У нас отношения. До сих пор смешно. Так статусно и пафосно звучит. В общем, я переехал. И последний год всё было не очень нормально: мы стали пиздиться в ссорах, он мог меня выгнать на пару дней, зная, что мне некуда пойти, в эту экосистему проблем невольно подключилась сочувствующая нам обоим Рита. Мы даже трахаться стали изредка по выходным. Я устал. Валера, наверное, тоже. И мы не успели ни поговорить, ни как-то осмыслить это пограничное состояние перед логичным расставанием. Теперь мне не хотелось расходиться: я вспоминал дни и ночи, когда между нами всё было хорошо, открыто, по-доброму. А подобные ностальгические мысли имеют свойство засасывать. И да, мне страшно остаться совсем одному. Я хотел, чтобы Валера успокоился и поговорил со мной на равных, не поучая и не отчитывая, как злой батя. И вот он попадает в ДТП. Сижу на балконе и не понимаю, что делать дальше. Он меня вообще не узнал. Как ластиком, меня стёрло из его головы. Всю следующую неделю к нему ездит Рита. Я не могу. Она каждый раз надеется, что Валера очнётся и придёт в себя, но этого не происходит. Его обследуют неврологи, делают МРТ, все рентгены, повторные анализы. В пятницу вечером я зову её домой, чтобы поговорить. Не по телефону же. Рита даже в трауре ухоженная и красивая. Лицо совсем не похоже на Валеркино: тоньше, изящнее, благороднее как-то. Только глаза у них одинаково светлые. То ли голубые, то ли слегка зеленоватые. — Будешь есть? — встречаю и раскладываю её мокрый зонт. Льёт как из ведра. Рита устало плюхается на банкетку у входа и смотрит куда-то в пол, с трудом разуваясь. — Всё хуёво? — делаю я очевидный вывод. — Очень, — Рита вздыхает, медленно стягивая свои полуботинки. — Но проблем с мозгом нет. Сотрясение проходит, как должно, что удивительно, но он не помнит, — звучит как приговор нам с Валерой. — Жень... Я поднимаю на неё взгляд, и она, как девочка, тянет ко мне руки. Сажусь на кортаны и тянусь в ответ, обнимая. Рита не плачет. Наверное, больше нет сил. Просто каменно падает в мои руки и почти не дышит. — Можно я колготки сниму? Сильно жмут, — спрашивает она меня тихо. Я улыбаюсь и киваю. Она стягивает в два счёта колготки, и босые пальцы глухо стукаются о паркет. Девчонка совсем. В сердце — маленькая девчонка без колготок, звонко отбивающая пальцами по паркету. — Пойдём накатим, я ждал всю неделю, — беру её за ледяную после улицы руку. Рита шлёпает за мной. Как детей водят в детский сад, я веду её выпивать на кухню. Условия меняются, а паттерны нет. Какие же глупости. Пьём какое-то армянское гранатовое вино. Вкус интересный: как гранатовый сок — в меру терпкий, сладковатый, с кислинкой на языке. Честно говоря, так похуй. Я схватил первое, что попало в руку в магазине по пути домой. — Рассказывай, — кладу сыр, балык из клеёнчатой нарезки. Богато жить не запретишь, чё ещё скажешь. Рита берёт кусочек сыра и задумчиво на него глазеет. Недобрый знак. — Жень... — опять эта интонация скорби. — А если он и не вспомнит? Как мы ему скажем? Он работу тоже забыл? Как будто я в курсе. — Не знаю, — болтаю вино в бокале. — Почему ты к нему не приходил эти дни? — Рита не наезжает, но я слышу ноту справедливого осуждения. — Ты не обижайся... Но не очень ты посильное участие принимаешь, если честно. Сейчас-то тебе можно к нему приходить, он лежит в обычной палате. Не уверен, что она захочет услышать правду. Я и сам не до конца её сформулировал. — А нужно? — вырывает как-то само. — Ну то есть... Ты в курсе, что последнее время у нас было всё довольно плачевно. Мы с тобой же сидели две недели назад и обсуждали, что пора заканчивать, — Рита смотрит на меня абсолютно потерянно. — Может, и не надо, чтобы он вспоминал... Могу постараться помочь с лечением, денег подкину. Но, наверное, будет лучше, если я съеду и отстранюсь. Она не ожидала этого услышать. Выпила, зажевала сыром. — Кому будет лучше, Жень? — Да вам всем? Рита искала, на что опереться глазами, и не находила. — Ну чего ты молчишь? — было легче ждать слов от неё, чем от себя. — Жень, у вас же всё серьёзно было, — в её голосе звучала досада. — Может, и разошлись бы, только теперь обстоятельства изменились. Мне кажется, Валера хотел бы, чтобы ты был рядом с ним после такого. Или тебе всё равно на него? Я не понимаю... — Да это сюр какой-то, блять, — выпаливаю я и допиваю бокал, остервенело подливая нам ещё. — Давай покурим, ладно? Не надо набухиваться, это не поможет, — рука Риты меня останавливает. Курить как бы не лучше, но в таком ключе диалога... пожалуй. Мы свешиваемся с балкона, как две растрёпанные футболки. Помогаю Рите поджечь, и мы почти синхронно выдыхаем. — Мне никто не поможет, — тихо говорит она и трёт висок. Засматриваюсь на выбеленные гладкие волосы. — Я даже маме не говорила. Она ничем не поможет, только указания будет давать. Расскажу потом, когда он оклемается. А кто ещё-то? — усмехается Рита и делает затяжку. — Друзья? Соседи? Ему, кроме нас с тобой, некому в такой беде помочь, Жень. Я не принуждаю с ним сходиться и жить в розовом замке, но у него переломаны рука с ногой, нога вообще в плачевном состоянии была... Он будет с трудом передвигаться по дому, как врачи сказали. Потом, если заниматься ЛФК, с тросточкой будет ходить. Не могу же я бросить свою семью, работу и заниматься только Валерой. Мне просто Саша не позволит, и мы не можем за это его винить. Не можем. Мне вообще никого винить нельзя после всего, что они для нас с Валерой сделали. Рита продолжала. — ...и мы можем сказать, что ты его лучший друг или вроде того, если ты почему-то не хочешь. Хотя я честно не понимаю: вы что, друг друга не любили? Зачем тогда жили? Выпускаю дым и чувствую по всему телу иголки стыда. — Ты не думала, что он может, ну... Стать нормальным? Вылечится и встретит женщину. Рита чуть не подавилась сигаретой и звонко рассмеялась. Понятно: истерическое. — Да-да, трое детей, а ипотека у него уже есть, как удобно, — смеялась она. — Ты же знаешь, что этого никогда не будет. И знаешь, что до тебя у него было всякое. Без подробностей, — благодарно улыбаюсь ей за опущение деталей похождений денди. — Он забыл только кусочек большого пазла. И кстати, я же с неврологом разговаривала, — я невольно сжался: общение с врачами ничего хорошего обычно не сулило в нашей истории. — Он сказал, что скорее всего сложились стресс, усталость, сильный удар головы. На МРТ всё более-менее: дырки у него там нет, кровоизлияния тоже. И он посоветовал водить его к психиатру или неврологу после выписки. Лучше, сказал, к психиатру, — Рита посмотрела на меня. — В общем, возможно, это психогенное. Никто ничего гарантировать не может, естественно. Но есть вероятность, что Валера хотя бы фрагментарно вспомнит последние годы, если будет ходить. Интересный расклад. Насколько я знаю, Валера не ходил даже к психологу никогда. Но, кажется, резко негативно не высказывался, не считая популярного заблуждения, что здоровым людям ходить к психологам не надо. Теперь-то он нездоровый — прямое назначение. Впрочем, я не уверен в здоровье и раньше, вспоминая тумаки и скандалы... Затушив сигарету, я задумался над предложением Риты представиться лучшим другом. Другой момент: я же тут, блять, живу. Кто живёт в такие года с друзьями? А ещё у нас был один на двоих гель для душа и пару секс-игрушек. Это к проживанию с друзьями идёт обычно в подарок, если не ошибаюсь? Само собой, всё можно убрать. Но всё равно. А если будет прокол? Скажу что-то из реплик персонажа прошлого, которым больше не являюсь по официальной версии. — Тогда тем более придётся снимать хату, прозвучит странно, если мы типа тут жили вместе, — развожу руками, и Рита отрицательно качает головой. — Нет, Жень, не придётся. Скажем, что ты вызвался помочь и временно приехал. Помощь ему пригодится очень в любом случае. И мне спокойнее, что ты с ним. Наймём сиделку, чтобы ему помогали, пока ты на работе. — Ну а где я спал-то тогда? У нас второй спальни нет, — киваю на балконную дверь. — У Сашиной мамы на даче есть раскладушка. Привезём на днях, будешь на ней ночевать, — план развивался прямо на глазах. Блестящий, блять, план, как меня вытеснить из Валериной жизни, но при этом не спускать совсем с цепи. — А если он что-то резко вспомнит? — протестую я. — Давай не загадывать. Может, он и в больнице завтра вспомнит. Баба с возу — кобыле легче, знаешь такую пословицу? — смотрит практически с вызовом. Хмыкаю с издёвкой. — Даже не знаю, кем больше хочу быть: возом или загнанной кобылой. Вернее, мерином. — Пффф, — Рита смеётся, пародируя лошадь. — Полный и-го-го! Наверное, цензура таких выражений ещё не использовала. — А если он не вспомнит? — беру самый ужасный вопрос на себя. Рита докуривает и вздыхает, вдавливая бычок в пепельницу. — Тогда ты поможешь Валере встать на ноги буквально, поможешь мне и... — замялась Рита. — Сожжёшь все мосты, как собирался. Ебануться приключение. Опять брань, но я искренне обалдел в тот момент: как она ловко всю перспективу обрисовала. Помогай, не мешай и... вали, как сказал мне Валера при нашем последнем разговоре дома. По сути это же было так. Разве нет? На Риту я не злился: она в таком же раздрае и отчаянии. Кроме того, только она общалась с врачами и решала все Валеркины проблемы. Хорошо, что память о ней не ушла. А вот за себя было обидно.

____

Перешагиваю с ноги на ногу перед входом в палату. Храбрюсь и прохожу. Валера уже сидит и разговаривает с Ритой. Они оборачиваются на меня, и Рита уступает мне место. По Валеркиным глазам вижу, что он снова напуган. Может, кстати, думает, что я мент? — Привет, Валер, — слабо улыбаюсь, присаживаясь. — Наша прошлая встреча прошла немного странно, но это ничего, — и жду, что он улыбнётся, засмеётся или покроет меня трёхэтажным матом, как раньше. Хоть что-нибудь. Волосы у него за три недели немного отросли, слава богу. Из ёжика потихоньку превращался в кого-то короткошёрстного. — Рита сказала, что мы дружили, — блёкло и тихо говорит Валера. — Женя, да? — добавляет виновато. Меня толкнули и сбросили со скалы. Нервно сглатываю, с натянутой улыбкой кивая. Валера протягивает худую руку, и я её по-пацански крепко жму, одновременно борясь с желанием сделать что-то вдогонку. На прикосновения, как и на скандалы, подсаживаешься тоже основательно. Господи, я по нему так сильно соскучился? Сопли, сплошные сопли — да и только. — Да, мы же учились на одном курсе. И потом дружили, — улыбка съезжает, но я её пытаюсь контролировать. Рукопожатие обрывается вместе с моим идиотским сердцем. — Ну как ты себя чувствуешь? Что врачи говорят? Валера невольно смотрит на гипс на ноге и руке. Вздыхает. Ему неловко. — На той неделе выпишут, вроде анализы нормальные. И через недели две снимут гипс. Так чешется, это ужас, — он впервые улыбается. Я сейчас расплачусь, как ребёнок. Это эмоциональная мясорубка и самая извращённая пытка. — Рита говорила, что я готов помочь, да? — смотрю на скованную правую руку. Как он будет работать? Это как-то влияет вообще? Валера кивает и сжимает здоровыми пальцами больничное одеяло. Сгорает от стыда. — Не надо на самом деле, зачем... — упирается Валера. Хоть это у него кома не забрала. Твердолобость. — У тебя же дела свои, наверное, а семья как? Я ж не мелкий, выкарабкаюсь. Боже, Валер... Ты и в яслях был бы младше всех, реально. — У тебя были серьёзные травмы. Давай без геройства. А семьи у меня нет, не волнуйся, — отмахнувшись, улыбаюсь. — Почему нет? А девушка? — Валерка удивлённо глазеет. Ну так... — Сейчас нет никого, забей вообще, — господи, что я, блять, несу. — Мне несложно, правда. И всем будет спокойнее, если ты будешь не один, ладно? Своих не бросаем, — это ты из пабликов мужских вычитал, Жень? Валера неохотно признаёт, что я прав. Ему нужна помощь и поддержка. Дружеская, ага. Он рассказывает про то, как устал от капельниц и лечебной суеты, что на МРТ начинает кружиться голова и ходуном ходят мозги с ушами. Слушая, смотрю на его губы. Как будто можно потянуться и... Тихо входит Рита, крадучись, словно боится кого-то спугнуть. — Всё хорошо? — спрашивает она скорее у Валеры, нежели у меня. Валерка слабо кивает, улыбнувшись сестре, а я сижу белее школьного мела. — А что-то известно про аварию? — понятно, менты у него ещё не были. Как-то не похоже на блюстителей закона, которые обычно людей и при смерти трясут. Понять можно, впрочем. Я посмотрел на Риту: пододвинула второй стул и вздохнула. Она что-то уже знает? — Ты ехал с работы. Из-за ночных заморозков накануне начался гололёд. Ты резину точно менял, я помню. И на проспекте Мира одну машину, видимо, на летней резине, повело со встречки на тебя на скорости. Ты двигался первым в ряду, поэтому влетели в тебя. Мне кажется, там как-то ещё можно объяснить, но я больше ничего не знаю... А ты совсем не помнишь, Валер? Вообще ничего? Может, момент удара или как испугался? Я сидел развесив уши. Откуда она узнала? — Ты откуда?.. — начал было я. — Камеры, — твёрдо ответила Рита. — Записи давно просмотрены и приобщены к делу. Это никто не скрывал. Валера дёрнулся и словно попытался на импульсе встать. Ошарашенно схватился за одеяло, отодвигая. Сейчас от страха взлетит. — Меня посадят, что ли? Придерживаю его за руку, мол, не надо никуда вставать. — Нет, конечно, Валер. Ты же ехал по правилам, — смягчившись, ответила Рита. Мне показалось, что она, как и я, хотела его обнять или вроде того. Ну, им-то можно. — А людей из другой машины? — Они погибли от столкновения, — сказал я, чтобы он перестал рвать нам нервы вопросами. С другой стороны, естественно, он имеет на них право. Валера шумно выдохнул и отвернулся глазами к окну. Все замолчали. Я тихо щёлкал костяшками, рассматривая Валеркину ногу в гипсе. Рита, по-детски поджимая, кусала губы. Мне в момент стало так плохо: казалось, я сейчас задохнусь. Может, в палате было душно, а может, до меня дошла очередная порция осознания плачевной действительности. — Мне на работу бы... Валер, я с выписки тебя заберу, ладно? Рита тоже приедет, — через силу выдавливаю я и демонстративно смотрю на наручные часы. Там стрелка подходила к рубежу «у Жени паничка». — Я провожу тебя до выхода, — очнулась Рита. — И приду, Валер. Ещё есть час для посещений, — её улыбка напоминала материнскую. Дрожащими руками закуриваю и давлю комок в горле. Как школота, стоим где-то за углом чуть ли не у забора. Рита тоже закуривает, мы молчим. — Мне тяжело вот так, чтоб ты знала, — усмехаюсь и затягиваюсь. — Я заметила, — стряхивает красным ногтем пепел. Мне от дыма начинает щипать глаза, и они очень вовремя слезятся. Шмыгаю носом и стараюсь проморгаться. — Жень, ты плачешь? — она касается моего плеча, и я, как Валерка в палате, вздрагиваю. — Да дым, нет, — улыбаюсь через силу и понимаю, что дальше пошло уже не от дыма. — Пиздец, извини, просто пиздец... Ругаюсь на себя, на пробел в чужой ёжовой голове, на уебанов, Царство им небесное, с летней резиной в ноябре. И чувствую себя абсолютно бесполезным, выкинутым на помойку. Рита протягивает мне из сумки бумажный платочек. Поблагодарив, промакиваю это позорище. Она их предусмотрительно теперь таскала с собой. — Ты говорила, что ему, кроме тебя и меня, некому помочь, — припоминаю наш разговор, — а нам кто поможет, Рит? Меня что-то кроет не на шутку... Знаю: её тоже. — Я всё равно наивно надеюсь, что это временно и он всё вспомнит дома. Свои стены лечат... — пытается приободрить меня Рита. Конечно, это бесполезно. Душу мне выворачивает уже один только Валеркин вид, а не потеря воспоминаний. Мне физически больно его видеть таким: скукоженным, больным, расхераченным аварией. Как будто у меня авария тоже забрала что-то очень важное. Пока Валера не выписался из больницы, я не понимал, что именно. Но потом дошло.