Глава четвёртая, где теряется равновесие

У меня не хватило дыхания. Тысячи вещей надо было сейчас сказать десятью словами.

Герман Гессе

Валере сняли гипс. Всё-таки не через неделю, а через десять дней, но сняли. Как мы ехали до больницы — отдельное приключение, во многом схожее с выпиской. Зато обратно добрались, можно считать, налегке, правда, Валеру пришлось так же тащить на себе. Ходить ему непривычно, кроме того, даже после гипса нога по-прежнему болела. Травмированные конечности у него были как будто пластилиновые, немощные и худее здоровых, что меня как-то пугало: выглядело инородно и непропорционально. Рита за эти дни смогла выдохнуть и снять с себя часть ответственности за Валеру. Мои звонки с рассказами о том, как он смог вспомнить что-то о работе, вселили в неё надежду. Я завидовал её облегчению. Мне было сложно притворяться Валеркиным другом-сиделкой. И страшнее всего была перспектива, что он вспомнит меня, а значит, поймёт, сколько я успел наврать. Не критично много, но где проходила эта грань? Я не знал и, естественно, переживал. Не знал я и того, когда мне придётся испариться из его квартиры, чтобы иметь возможность отыгрывать дальше роль друга. Главное препятствие-то — гипс — устранили. Но хаты потихоньку посматривал. Никаких денег и сил не хватит такими темпами. Сегодня я просто хотел отдохнуть. Воскресенье. Завтра снова херачить на работе. Вчера мы купили Валере новый телефон: хорошо, что есть курьерская доставка до двери и не пришлось никуда его везти. Я еле уговорил его на последнюю модель. Его потерянную симку мы тоже смогли восстановить достаточно быстро, особенно процесс зашевелился, когда я наорал на очередного сотового оператора. Но предварительно со своей стороны я стёр все наши с ним переписки. Все наши фото в его облачной учётке, от которой почему-то помнил пароль. Он не помнил. Стирать себя из его жизненного пространства было по-мазохистски приятно. Как будто стирал груз четырёх лет, не закончившихся ничем хорошим. Это ведь правда. Последнее, что мы с ним делали, — это срались. Мне просто хотелось забыть, что мы бесконечно много ранили друг друга то словом, то кулаком. Я завидовал Рите, у которой хватало собственных дел и которая в более активной фазе начинала выяснять про компенсацию аварии брату. Я завидовал Валере, который ничего не помнил и выстраивал новые нейронные связи в пострадавшей голове. Не завидовал я только себе, потому что с каждым днём всё больше уставал от этого вынужденного лимба. Какой я несчастный, господи блять. Хоть плачь, хоть смейся... Лежу в ванне. Сто лет этого не делал. Валера с костылём вполне может сам передвигаться по квартире, поэтому часок я смог себе выделить. Скорее всего он сейчас сидит в новом телефоне. Вот бы не ослеп от такой широкой диагонали до кучи. Вода настолько горячая, что в груди клокочет от давления. Но мне нравится сидеть в кипятке, чтобы пар замысловато клубился, зеркало запотевало. Готовлюсь, наверное, к адскому котлу за враньё. Листаю на сайте по недвижке объявления офисов: завтра было бы неплохо попробовать подключить кого-то. Подключение собственников значительно повышает KPI. А если ещё и чей-то офис сдать, то цены мне не будет... Вчера Валера впервые сам помылся. По его словам, с трудом, но кто говорил, что будет легко. Мне кажется, ему просто стало слишком стыдно делать это со мной. Может, замечал мою растерянность каждый раз, когда я вижу подживающий след от ожога. После ванны аккуратно ровняю свою недобороду. Времени сходить и нормально побриться у мастера как-то не было. Хожу уже как ебучее рыжее чучело. Мне одному после такой домашней бани хочется пить? Нацепив трусы, плетусь на кухню и по пути сталкиваюсь с Валерой перед теликом. Но он его не смотрит: шелестит чертежами и рабочими документами, которые я ему недавно выдал. Те, из стола. — С лёгким паром, — обращает на меня внимание и улыбается. Бля, а я в одних трусах. Киваю, мол, спасибо. Делаю вид, что так и было задумано, и для убедительности копаюсь в своём чемодане у раскладушки рядом со стеной, как будто что-то старательно ищу, прекрасно зная, где мои шмотки. Не подумал, что он доковыляет перед сном посмотреть «Спокойной ночи, малыши!». — Вроде твои? — здоровой рукой Валера цепляет с дивана мои штаны с футболкой. — Точно, мои, — перехватываю тряпки и поспешно одеваюсь, смущённый, как девочка, ей-богу. — Ты спать не собираешься? Валера вздыхает. — Собираюсь. Просто думаю... Я смогу снова так? — и показывает мне чертёж, похожий то ли на паутину, то ли на шедевр Ренессанса. — Не попробуешь — не узнаешь, Валер, — пожимаю плечами, типа я спокоен. А у самого опять что-то спазмом стреляет в диафрагму. — Попробуешь? — киваю в сторону письменного стола. Боже, зачем, Жень? Не в одиннадцать же вечера. Валера кусает изнутри щёку и пару секунд раздумывает. Наверное, разрешает себе снова побыть немощным. Он устал от этого, я понимаю. Потихоньку взяв костыль, он медленно поднимается, схватив зубами листок. Я поспешно его забираю: что за трюки-то? И без страховки. Валерка морщится, опускается с усилием на стул и выдыхает так протяжно, словно пробежал километр, а не сделал пять шагов. Восстановление обещает быть увлекательным. Я кладу перед ним чертёж, пододвигаю чистую бумагу и принадлежности: линейки, циркули, карандаши, ручки. Мне уйти или?.. Неприкаянно суечусь над ним, пока включаю настольную лампу. Валера попеременно берётся за карандаш, ручку, ластик, циркуль, будто примеряя, с чем его больная рука сумеет совладать. — Я позову, когда спать пора? — решаю оставить его одного. — Хорошо, — рассеянно отвечает Валера. Мне страшно любопытно, что он будет с этим всем делать, но приходится уйти пить воду и делать вид, что я очень чем-то занят в ноутбуке или телефоне. Тихо бубнит телик, но я всё равно слышу треск карандаша и шелест девственной бумаги. Спустя минут двадцать Валера с усилием вздыхает. Шмыгает носом. Он там плачет, что ли? Мышкой выглядываю из-за косяка: здоровой рукой подпёр голову, а вторую руку я за ней не вижу. У него получается? — Как успехи? — инсценировка, словно я решил пройти мимо, например, в туалет. — Новую башню в Сити там отгрохал? Снова шмыгает носом и, слышу по голосу, улыбается. — Бурдж-Халифа, ага. Меня не помнит, а арабские слова — да. Я никогда не пойму принцип работы человеческой памяти, вот честно. Подхожу поближе, и из-за его скошенного плеча глаза косятся на листок. Сердце грохается под ноги. Я силюсь, чтобы не упасть носом в его отрастающий ёжик чёрных волос. На бумаге только: «~ /». Две прерывистые линии сикось-накось. Начертание полупрозрачное, будто кто-то собирал бумагу и случайно царапнул карандашом по ней, потому что держал всё в одной неуклюжей руке. — Валер, ты просто устал, наверное... — протягиваю я очередное враньё. Конечно, он не устал. Но он много лет работал в этой сфере, не мог же просто взять и разом забыть, как отрезок чертить, словно школьник после бурных летних каникул? — Рука ещё не окрепла, ты еле-еле можешь плечом двигать. Валеркино плечо вздрагивает для проформы. И правда, едва. — Жень, кого ты обманываешь? — кровь стынет в жилах от его печального вывода. — Я за полчаса смог только взять карандаш. И раз десять его ронял. Вот что это был за звук: стук деревяшки о дерево, а не столкновение грифеля с бумагой. — Подожди! — в два счёта притаскиваю табуретку с кухни и пристраиваюсь к краю стола. — Как ты его берёшь? У Валеры как будто вместо пальцев палочки для суши: длинные и негнущиеся. Указательный палец проскальзывает по лакированной поверхности карандаша и, как сумоист, опрокидывает тот навзничь. Осторожно приобнимаю его ладонь своей, приближая к пальцам-палочкам карандаш. Мне до смерти страшно так его трогать, хотя прекрасно понимаю, что ничего плохого не случится. Разве что у меня снова будут муки совести и ностальгия, которую нельзя оглашать. Придерживая карандаш указательным пальцем, веду Валеркину ладонь к бумаге с чёрточкой. Он сосредоточенно дышит и всматривается в белую бездну. Прыгай, я же держу. Он прикладывает линейку и чертит первый отрезок. Сверившись с референсом, делает какую-то разметку довольно быстро — я пару раз сам чуть не теряю карандашное равновесие в пальцах. Пока медленно выводится первая надпись у отрезка, «перегородка», я засматриваюсь на вылезающий из-под ворота его футболки ожог. Потихоньку отёк спадал, кожа из недоспелой сливы становилась переспелым персиком. — Жень? — отзывается Валера и поворачивает ко мне голову. Отпускаю ладонь. Наверное, всё? Я снова в какой-то взрослой посредственности. — Видишь, — киваю, довольный, на листок, — всё ты можешь. Он косится на бумагу с отрезками и надписями. Улыбается уголком рта. Палочки от суши мягко захватывают мой указательный палец. Мне с дури прилетает кусок арматуры через спину в грудь, и я невольно приподнимаюсь на сантиметра три при вдохе. Это что? Он меня вспомнил? Или что это, блять? — Мне кажется, даже самый лучший друг так не поступает, Жень, — и его хитрожопая улыбка, которую я давно выучил. — В смысле? — тупо пялюсь на него. Тут как на собеседовании: никогда не предлагай условия первым, чтобы не продешевить. — Ну, тебе лучше знать, как было раньше, — Валерка лопатками касается спинки стула и явно ждёт от меня ответов. Но на что? — Я сказку на ночь не заказывал, говори конкретнее, ладно? — пытаюсь держать лицо не в испуге, а в претензии. Крепко он меня за яйца-то ухватил парой предложений. Как ебучая кобра, его здоровая рука броском высовывается слишком близко к лицу, секундное движение подушечек по моему подбородку. А дальше мы сосёмся. Вернее, он, а я, ну. То есть он — за подбородок, не палочками же, и подбородок потянуло, я не. Сука! Это происходит буквально секунды три-четыре. Мне хочется заплакать, и чтобы мои крокодиловы слёзы упали на его тёплые губы. Людей нельзя вот так — в мясорубку без предубеждения. И в целом — в мясорубку. — Ты нахуя это сделал?! — выкрикиваю я, выпрыгивая с табуретки и почти — из штанов. Блять, скажи, что ты всё вспомнил, уебок. Это был розыгрыш. Я попался, просто попался в загон твоего цирка. И ты всё помнил, помнил, помнил, пом, по, помнил, помн. — Я такой же, Жень, — Валеру пугает моя бурная реакция, и он нелепо тычет себя здоровым кулаком в грудь. — Какой? — хватаюсь за край стола, чтобы от страха не обосраться или не упасть. — Ну, гей? Не помнил. Нихуя в этих словах нет, хоть они и повторяются. Я дословно не знаю, но, мне кажется, он мне так же сказал, когда мы познакомились. Уже после такси на Кутузовском. — В чём логика? Если помогаешь, то гей? Или как? — у меня голос дрожит, и я пытаюсь это всё проглотить поглубже. Почему нельзя просто сказать правду? Что она изменит-то? Тем более сейчас. — Нет, — улыбается Валерка. — Но я обычно не ошибаюсь. — Ебать ты у нас экстрасенс, Валер! Сходи людей в багажнике поищи, — нервно смеюсь я, параллельно бегло думая, как это всё разгрести. — Мне показалось... — гладит себя по правой руке. Снова её укачивает, значит, начала ныть после состязания с карандашом. — Что? Мизансцена. Не так, не так, не, та, н, та, т. Дальше я говорю то, что перечёркивает всю надежду и правду. Я просто ему вру до победного. — Ты периодически подкатываешь ко мне, только ничем хорошим это не заканчивается. Сколько можно, Валер? Это пиздец, просто пиздец. Я ненавижу себя и не могу остановиться в сочинительстве. Вижу, что он в ахуе. Не помнит же никаких подкатов, но, кажется, верит, что это могло быть. — Надо было сразу сказать, чего ты молчал-то, — недоумённо таращится он на меня. — Ты не гей? — Какая, блять, разница, кто я, если ты не помнишь, кто ты, ну реально? — отрешённо выпаливаю я и хочу быть на месте больной руки, которую он так бережно гладит и укачивает. — Я не выгоняю, — вот и всё, — но будет, наверное, лучше, если ты уедешь. — Согласен, — кость застревает у меня в горле, — лучше, если я уеду. Ты справишься. Один, с Ритой и Натальей — ты, блять, справишься. Разворачиваюсь и ухожу курить на балкон с видом, что я обижен и мне похуй. С разбегу въебался в лёд, думая, что проломлю его на подлёте. Проломил только себя. Всё вообще не так, как я хотел. Не хотел. Так не хотел. Вообще, блять. Сигарета дрожит между пальцев и ходит ходуном в губах. Меня сейчас стошнит: от себя и той жизни, которая уродливым завитком свернулась вокруг моей шеи, сладострастно придушивая на поворотах. Пишу Рите, что завтра надо встретиться. Опять мамка будет отчитывать нерадивого сына.

___

— Вы что? Рита давится эспрессо и судорожно запивает его полстаканом воды, откашливаясь. А ведь я предлагал взять что-то полегче бурой горькой жижи. Следующим утром мы завтракаем через дорогу от дома. Оба отпросились с работы для этого. Я выгляжу как на поминках. Опять не спал, слушая, как три ноги скрипуче тащились по паркету в туалет среди ночи, отбивая последние часы моего нахождения в квартире. Сумки я собрал и не понимал, что теперь делать. Понедельник, выходящий из-под контроля. Рита обмахивает себя ладонью, как веером, и её переполошённый взгляд мышкой бегает из стороны в сторону, от столика к столику. — Это зашло слишком далеко, — усмехаюсь я. — Наврал уже на прилюдную казнь и муки после смерти. И он сам ко мне полез, — верчу в руках стакан с кофе. Не люблю казённые чашки, прошу всегда неэкологичные одноразовые стаканчики. Брюзга. — Мы понимали, что это выйдет мне боком, но я зачем-то согласился. И ты в этом тоже приняла участие. Как львица в западне, она выжидающе смотрит на меня. Сейчас сожрёт. — Я же не могла предвидеть, что вы такой сыр-бор учините, — отмахивается Рита, вздыхая. Сыр-бор? Она назвала это сыром-бором? Серьёзно? Ау, блять, как слышно? — Что говорят при взлёте в самолёте? Рита изгибает непонимающе бровь. — Пристегните ремни? Ответ неверный. — Обеспечьте кислородной маской сначала себя, а потом ребёнка, — качаю головой. — У Валеры есть кислородная маска, а у меня нет. Я задыхаюсь, Рита. И выхожу из игры. Снял пока хату посуточно, на неделе подыщу что-то в долгосрок. — И ты просто сдашься? — Рита сжимает кулачок с салфеткой. В глазах — львица. — Я не сдаюсь, а понимаю пределы своих возможностей. Можешь хуесосить меня сколько угодно, но это — всё, — драматично в один большой глоток допиваю кофе. Рита фыркает. Почти рычит. Мелькают черты прошлого Валерки. Выражение лица один в один: недовольное и разочарованное. И она немо начинает плакать. Я знаю, что это не попытка развести меня на жалость или бабки. Ей действительно больно и страшно. Но и я — не просто друг. — Если с ним заниматься, то он придёт в норму, ты сама говорила про психиатра, — спокойнее напоминаю я. — Что-то он обязательно вспомнит, что-то — узнает заново. Он хорошо восстанавливается после комы и операций, потом и на работу вернётся. Начертит пару домов и снова купит себе бэху. Рита улыбается с тихим смехом сквозь слёзы. — Да, Жень, да... — она, в свою очередь, порывом допивает воду. — Пойдём покурим? Мне надо покурить... Да и мне. Выходим, расплатившись. Идёт мокрый снег. Белые снежинки теряются в светлых прядях Риты, тут же тая, и липнут водянистыми кляксами к рукавам её синего пальто. — Ты мне просто скажи, чтобы понять... — выдыхает Рита дым, стряхивая серый пепел на припорошённый газон у кофейни. — Ты его простить не можешь? Боишься повторения? Улыбаюсь прогорклым дымом вперемешку со снежным паром. — Нет, я уже забил на все обиды, как-то бесполезно их было бы таскать в себе, при этом помогая ему мыться и ходить в толчок, — с тоской ухмыляюсь. — Знаешь, такое чувство пограничное... Как будто я из одних отношений сразу прыгнул в другие, не оправившись. И, Рит, — забыл сказать ей самое важное, — это он попросил меня съехать. Рита впечатывается глазами куда-то в район моей шеи. — Вот как... Он попросил, значит... Молчим, дыша табаком. — Может, я уеду в Питер, — сворачиваю окурку шею о край урны. — У нас там тоже офис есть. Перед Новым годом обсужу с руководством. Пока я тут, могу помогать немного деньгами... — Нет, — обрывает Рита. — Мы с Сашей справимся. У него большое сердце, и он не зажмёт денег на моего брата. Мне всегда казалось, что у Сашки обычное по меркам, так сказать, рынка сердце. Но ей, как жене, лучше знать. Дай бог. — Ладно, пошёл за вещами, созвонимся, — пытаюсь как-то попрощаться. Рита кивает и взъерошивает влажные из-за снега на макушке волосы. Едва я делаю шаг в сторону, в женском обличье звучит Валеркино «Жень». Порывом она обнимает меня так крепко, что приходится для устойчивости переступить с ноги на ногу. Обнимаю её в ответ и почему-то на автомате целую её светлую машку, душистую от дорогущего парфюма. Дольче-хуёльче, наверное. — Не держи на меня зла, ладно? Спасибо тебе за всё, Женька. Мне просто так страшно, что он больше не встретит никого, как ты. Он тебя любил, Жень, как меня любит, — только на сестру он руки не распускал, а боготворил её. Да и она не была замечена в драках с ним. Мне снова тесно в собственных мыслях. Но я понимаю. — Всё нормально, — вот и всё, что я могу сказать ей в ответ. Съезжаю я в тот же день, к обеду. Когда определюсь с хатой, заберу остальные коробки с вещами от Риты. Валера прощается как-то совершенно сухо и безэмоционально. Ни спасибо, ни пошёл нахуй. Так что я просто ухожу.