Часть 1

За последние пару лет Исаги научился засыпать в одиночку. Не сказать, что привык. Однако уже не страдает от бессонницы, не трет измученные глаза до болезненной красноты. Как-то погружается в сон. Глухо падает в дрему словно с высотки, стоящей напротив его дома, и боли не чувствует. В голове крепко закрепился факт, что большинство летающих с крыш людей не доживают до приземления: сознание отключается или сердце останавливается. Образы спокойные, свободные падения долгие — только валиться с последних этажей высоченных зданий Исаги больше не хочет. Угас мотив его интернет-запросов с заезженными фразами «что чувствует человек при…» в комбинации с любым способом самоубийства. Поэтому голова касается мягкой подушки, веки опускаются, а одеяло остается скомканным в районе ног. Лето душит жарой, липким воздухом, и открытое окно бесполезно. Кайзер вспоминается не каждый день, бывает неделя проходит чисто без клякс голубых роз. Существование самовлюбленного императора, близкое общение с ним воспринимается лихорадочной галлюцинацией, будто никогда ничего не было. Ни пробуждений после обеда в теплых чужих руках, ни ночных разговоров после отбоя в Синей тюрьме. Если ляпнуть имя бывшего нападающего Бастард Мюнхен в толпе, то большинство людей грустно отведут взгляд, скажут привычное «скончался таким молодым», «жалко парнишку», а от этих речей Исаги тошнит. Не нравится ему, что вспоминают о Кайзере только в грустном ключе, если вспоминают вообще. Жизнь течет своим чередом, и Йоичи тоже оклемался. Или думает так — соперник, будь сейчас под боком, не упустил бы возможности подшутить над чувственной натурой. Вспышка позитивных эмоций, обратившаяся тягостными последствиями вкупе с тоской. Прошлое сравнимо с действием наркотика, высосавшего из Исаги всю радость ужасно быстро. Организм не успевает восполнить запасы. Правда, если бы у юноши спросили, хочет ли он окончательно забыть хитрые лазурные глаза, то ответ остается прежним. Нет. Как же раздражает и жжет за грудиной. Острый период печали закончился, но боль предательски остается, приступами давит, и перетекает в хроническое течение. Слуховые рецепторы улавливают посторонние шорохи, что должно насторожить — Исаги в квартире один, входная дверь закрыта на замок, а через окно десятого этажа никто не взберется. — Клоунишка, — не сразу доходит, это голос подсознания или что-то извне черепной коробки, — Эй. Реальность рассыпается по песчинкам, когда глаза распахиваются в ночном полумраке, встречаясь с чужим взглядом. Рот приоткрывается, губы мелко подрагивают. Исаги замедленно поднимается на локтях, отодвигаясь назад и вынужденно стукаясь затылком об изголовье кровати. — Я плохо выгляжу? — подозрительная фигура, сидящая на корточках у постели, задумчиво наклоняет голову вбок. Красная подводка слегка размазана, на скуле темное пятно, как и на руках. Следы иссиня-багровые, но без света точно не разглядеть, — Будто призрака увидел, — смеется. Игнорируя вопросы, Исаги резко тянется рукой вперед, хватаясь за плечо силуэта. Твердое и чертовски ледяное. Ему впервые снится настолько реалистичный сон да с тактильными ощущениями. — Нет, понимаю, я настолько красив, и ты теряешь дар… — ладонь непроизвольно сжимается крепче, сбивая говорящего с мысли. — Это правда ты, — голос странно надламывается, пускай Йоичи понимает, что увиденное — лишь плод воображения на фоне усталости, — Скажи, что это ты. — Это я, — фигура поднимается с корточек, присаживается на край кровати, вглядываясь в едва испуганное чужое выражение лица, — А ты — это ты? — Д-да… — быстро моргает, рвано выдыхая. Исаги абсолютно сходит с ума, но все еще не может заставить себя проговорить злосчастное имя. Комната стала крайне маленькой, воздуха еще меньше и он тошнотворно теплее. Когда матрас прогибается под весом мрачного гостя — или мозг выдумывает ощущения чужого присутствия — Исаги не может оторваться от любования. Взор железно прикреплен к острому углу челюсти, синякам по всему знакомому телу, абсолютно обыденной язвительной улыбке. Когда Йоичи уже сидит ровно, собираясь с мыслями, внезапное касание сбивает ход размышлений. — Я знаю, что у меня холодные руки, — Исаги дергается, но не отодвигается от нежащей бледную шею ладони, — Мне жаль, что ты вздрагиваешь, когда я тебя касаюсь, — продолжает улыбаться, но уже не ехидно, а с легким сожалением, словно извиняется за опоздание на встречу. У Кайзера ранее была горячая кожа, пламенные движения, увы, от них сейчас осталось хрупкое ничего. В потускневших глазах виднеются остатки жара, но этого мало, чтобы разжечь костер внутри Исаги — искорки взмывают и мгновенно гаснут. Потухшие воспоминания остаются плотным дымом в мозгу, создают завесу, мешающую адекватно воспринимать происходящее и думать рационально. — Я скучаю, — в сию минуту включительно, — Кайзер, — Йоичи взгляд не отводит. Не так часто упоминается фамилия бывшего футболиста, что рот уже отвык ее произносить. — Да-а, я знаю, — сверхмеры реалистичный Михаэль забавно хмурится, — Ты же не раскисаешь, не плачешь обычно. Ну, один раз не считается. Чего сейчас пытаешься развести? — Пытаюсь развести? — Исаги садится ровно, растерявшись. Студеная ладонь до сих пор морозит шею, настойчиво тянет ближе. Расстояния между лицами сокращается, приходится перейти на шепот — обстановка заставляет, — А ты снова, когда я говорю все честно, пытаешься подшутить над моими чувствами? Безосновательная смелость разливается по венам, придает уверенности в речах. Если это всего-навсего странный сон, то Исаги не нужно долго думать над собственными фразами. — Нет, я тобой горжусь. Если бы ты сдулся и замкнулся, то я бы умер, — снова хихикает под тяжелый вздох собеседника. — Несмешно, — фантазия рисует сцену невероятно правдоподобно вместе со всеми нервирующими каламбурами. — Нашел уже себе кого-то? Или я задал слишком высокую планку для отношений? Быть откровенным, Исаги не начинал искать, не забивал себе романтикой голову. Погрузившись целиком в футбол, он отказался уделять внимание окружающему миру. Негативные эмоции мяч поглощал вместе с силами, на общение ресурсов не оставалось. Планка? Да, Кайзер задал чудовищную планку, и Йоичи не уверен, что кто-то сможет воспроизвести ожидания избалованного парнишки. Держаться стойким тяжело, когда перед взором предстает мечта, бредовое желание. — Нет, — хмыкает. Тело, с натяжкой похожее на живое, льнет ближе, прижимается и обнимает. Аромат привычного одеколона отсутствует, Исаги до сих пор помнит его. Сейчас в воздухе спальни пустота, приправленная нотками пота. Пустота, как и в голове Исаги, когда холодные ладони ощущаются на своих лопатках, когда жесткие светлые волосы лезут в лицо. Сидеть и обниматься неудобно, но можно потерпеть это корявое положение. Точнее, придется потерпеть. Глаза щиплет непонятная влага, и меньше всего юноша хочет, чтобы один индивид заметил стыдные слезы. Почему плачет? Отошел же от смерти близкого, перегрустил, перетосковал — почему струны души режет? — Дурак. Ладно, — тихо, — Завтра не смей падать духом. И послезавтра, и через год. Думаю, мне не обязательно говорить, что ты теперь ответственный за мою мечту. — Что ты несешь? — веки слипаются. Исаги потребовалась страшная сила, чтобы не звучать поломанно на грани срыва, — Я в любом случае стану лучшим нападающим. — А сейчас у тебя выбора нет. Точнее, пару лет как нет, — напрягая слух, можно различить серьезную интонацию. Возможно, Кайзер перестал бесстыже улыбаться. Сон ли это или искривленная реальность — неважно. Йоичи тонко ощущает, что не хочет окончания взаимодействий. Пускай касания продлятся дольше, пускай ледяное тело прижимается ближе. Если пустота-галлюцинация обнимает его, то он уже не одинок в черно-белом мире футбольных мячей. — Не хочу засыпать, — или просыпаться. Исаги прикрывает глаза на мгновение. — Я думал, ты уверен, что и так спишь, — Кайзер убирает ладонь, отодвигаясь. Больше Йоичи не помнит ничего, а тому, что в памяти осталось, не верит. Утром просыпается на скомканных простынях, тяжело сглатывает слюну и жмурится от ярких солнечных лучей. Сон был чертовски странный и нисколько не снял усталость — у Исаги такие синяки под глазами, словно он не ложился. Устало бредет к зеркалу, привычно поглаживает темные волосы и замечает одну примечательную деталь — подозрительные алые следы на шее. В грезах поцелуев или укусов не было… вроде бы. Несуществование ночных событий душным грузом давит, но не подлежит сомнениям. Наверное, Исаги случайно расчесал кожу. Верно, расчесал.