Глава 5. Откровение

      — Скажи, — сказал Сулейман. — Почему у моей возлюбленной такие красивые голубые глаза?       Гюльбахар обернулась к нему, вольготно раскинувшемуся на огромном ложе, и небрежно накинула на свое обнаженное тело шелковый халат шехзаде. Она даже не постаралась вникнуть в суть вопроса, таким поверхностным он ей показался.       — У меня глаза отца, — коротко ответила фаворитка.       Босыми ногами она быстро прошлась по каменному полу и устроилась на излюбленном диване, что стоял прямо напротив балкона.       Тихий шорох сзади не смог привлечь ее внимания. И одевшийся Сулейман, засмотревшись на прекрасный профиль черкешенки, впервые задумался об ее отстраненности. А ведь с братьями да прислугой — совершенно другая.       — Я говорил тебе, не ходи босиком, — легко подняв ее и устроив на своих коленях, улыбнулся шехзаде. — Ты меня совсем не слушаешь.       — Я слушаю, — слабо возразила она.       — Но не считаешь нужным поступать, как я говорю, — почему-то совсем не расстроено сказал он. Смешок, что вырвался из него, ни капли не был горьким. Сияющими глазами шехзаде взглянул с балкона на собственные владения, на прекрасную цветущую Манису. — Я же видел глаза твоих братьев и моей Валиде. У всех глаза темные, как обсидиан, и только твои — чистый сапфир. Вот и стало интересно, как часто среди твоего народа встречаются такие глаза, как у тебя.       Она задумалась на мгновение.       — В моей семье только у меня и у отца голубые глаза. Мы считаем это проявлением благословения Псегуаш, Хозяйки рек. И, когда стало очевидно, что глаза мои наполнены священными водами, а весть эта разнеслась далеко по округе, к нашему дому пошел поток из желающих посвататься ко мне. Любимцы Псегуаш счастливые и удачливые люди, что приносят благо окружающим. Этим благом захотел обладать даже старший сын крымского хана из рода Гирей, но он был старше меня на два десятка лет и слыл грубияном, что плохо относился к женщинам, поэтому отец ему отказал. Псегуаш — дарует жизнь, но и отнимает ее быстро. И если истрачу все до капли… Поэтому отец еще в детстве объяснил мне, что таким, как мы, нельзя много и долго плакать. Выплачем все благословение — жизнь пойдет по кривому пути. Я верю в это, и с тринадцати лет, как пролила первую кровь и стала женщиной, слезы лила лишь два раза. Когда уезжала из дома, и сегодня, когда попрощалась с братьями.       — Значит ли это, что и я обладаю благословением, раз у меня голубые глаза? — спросил полушутя Сулейман.       — Ты веришь в Аллаха, мой шехзаде. И он уже одарил тебя в полной мере. Ты сын его наместника и когда-то сам им станешь. Не будь слишком жадным. Не желай благо чужих богов и чужого народа. Оно тебе ни к чему.       Она не оценила шутку, относясь к рассказам своего народа слишком бережно, чтобы допустить смех в их сторону.       Гюльбахар уже поняла, что Сулейман не относился с серьезностью к заветам даже своего единственного бога. Ночь с четверга на пятницу он должен был дарить жене, что родила ему сына, а не с ней. Думала, что нарушать правила шехзаде начал, когда встретил Хюррем, но он и сейчас это делает.       «Такого мужчину я полюбить не сумею», — окончательно поняла она, отворачиваясь к балкону.

***

      Тихие рыдания госпожи разносились по просторным покоям, пока Элиф качала колыбель шехзаде Мурада. Служанке тяжело было слышать ее плач. Она уже долго горюет.       Днем госпожа была еще счастлива. Сегодня ведь была ее законная ночь, к которой Гюльфем-султан начала готовиться еще с раннего вечера. Тщательно намывалась в бане, с особой внимательностью наносила макияж и крутила волосы. Очень долго выбирала платье и украшения. Однако стоило ей, благоухавшей подобно цветку, лишь выйти, она почти нос к носу столкнулась с шехзаде, что шел под ручку с черкешенкой.       В каком отчаянии она была, когда поняла, что ведет на хальвет он не ее, что готовилась к этому со всей душой, а ту, что завязывала длинные волосы в простую тугую косу, носила закрытые наглухо дикарские платья, а из украшений предпочитала лишь сережки да пояс. Массивные и совершенно лишенные изящества.       Но все это странным образом делало ее прекраснейшей из женщин.       Себе Гюльфем-султан никогда не врала.       — А какие у нее были глаза, — тихо бормотала она сквозь частые всхлипы. — Разве так смотрят на шехзаде? Черкешенка его совсем не любит! Уж это я могу понять.       — Госпожа, — подсела к ней Элиф, все-таки не выдержав ее печали. — Не убивайтесь вы так. Вы были, есть и останетесь его единственной баш-кадыной. Что бы она ни сделала, у вас всегда будет шехзаде Мурад.       — Я чувствую, как его любовь утекает от меня к ней, — продолжала она плакать. — Ее даже подарила ему сама Валиде-султан. А я простая рабыня…       — Госпожа…       — Завтра я должна хотя бы увидеться с ней, — вдруг решила Гюльфем, быстро и грубо вытирая слезы. — Больше нет сил сидеть здесь. Утром подойди к ее служанке и передай приглашение, Элиф.       Фюлане не будет действовать и до самого конца не решится выйти из покоев. Ее дочь, Ханде-султан, уродилась слабой и болезненной, и сейчас в очередной раз слегла с простудой. Она оставила попытки вернуть любовь Сулеймана, когда родился Мурад.       Гюльфем заглянула в колыбель сына, успокаиваясь и утешаясь его милым личиком. Ему исполнился годик недавно, а он уже активно пытался ходить и тянул в рот всё, до чего мог дотянуться пухлыми ручками. Крепкие ножки и задорные темные глаза добавляли в жизнь Гюльфем яркие краски.       — Сыночек мой, — прошептала она, касаясь кончиками пальцев темных детских волос.       Бороться надо хотя бы ради Мурада. И, как мать, она будет.

***

      Серым пасмурным утром братья уехали в сопровождении гонцов, которые одновременно с тем являлись защитниками княжеских детей. В последний раз она услышала свое черкесское имя и еще долго не могла сдвинуться с места. Все не могла оторвать взгляд от ворот внутреннего дворца, за которыми исчезли ее братья.       — Хатун, — осторожно тронул ее за локоть Гюль-ага. — Пойдем. Я схожу к повару и принесу тебе самый лучший щербет. Сладость успокаивает наши души. И твою успокоит.       — Дочь степей и гор легко отпускает и легко встречает, — сказала Гюльбахар. Так и должно быть. — Что ты там говорил про щербет, ага? А может, все-таки пару гранатов принесешь мне?       — Все, что угодно для любимицы нашего шехзаде, — сказал евнух.       Он быстро понял, что стоит держаться за нее, когда вчера узнал, что на хальвет в священную ночь все-таки пошла она, а не Гюльфем-султан. Да и сама фаворитка была девушкой благоразумной и достойной. Не задирала носа, не нарывалась на скандалы, радуя Валиде-султан все больше и больше с каждым днем.       — Я пойду сейчас с девочками к Гюльфем-султан, Гюль-ага, — беззаботно сказала она, отчего евнух споткнулся о свои же ноги и чуть не влетел носом в каменные плиты. — Ой, ты в порядке? Осторожнее, ага.       — Куда пойдешь? — пропищал он неожиданно писклявым голосом. — Хатун, что это на тебя нашло? Зачем тебе к ней идти? Ты хоть знаешь, кто это?       — Конечно, знаю, — усмехнулась она. Просто еще одна бедная женщина, попавшаяся в сети шехзаде. — Не думай ничего плохого, ага. Я не ругаться иду. Она просто пригласила меня посидеть с ней, позавтракать. Мне передали, что Валиде-султан одобрила это. Сказала, что наложницам стоит, наконец, познакомиться. А в обед мы уже вместе пойдем к ней. Все будет хорошо, ага.       — Ой, — схватился он за сердце. — Ой, хатун. Неспокойно мне все равно. Она женщина добрая, но кто знает. Отвечать ей не надо, она мать шехзаде Мурада — единственного сына нашего господина. Будь осторожна с тем, что говоришь.       В ответ наложница лишь звонко рассмеялась.       — Гюль-ага, будь спокоен. Я не буду грубить женщинам, познавшим счастье материнства.

***

      — Доброе утро, госпожа, — черкешенка поклонилась достаточно низко, чтобы Гюльфем-султан поняла, что она хотя бы относится к ней с уважением.       Или делает вид.       Но, в любом случае, это вызвало в ней волну облегчения.       — Доброе утро, — с улыбкой откликнулась Гюльфем. Никто не должен знать ее истинных чувств. — Садись. Завтрак легкий, потому что потом нам предстоит очень плотный обед с Валиде-султан. Надеюсь, ты не против.       — Нет, — садясь напротив нее, ответила Гюльбахар. — Нисколько не против.       При свете дня черкешенка была еще прекраснее. Безупречная кожа, длинная черная коса, яркие голубые очи в обрамлении густых ресниц и бросающиеся в глаза алые губы. Королевская осанка и тонкая талия, подчеркнутая серебряным поясом с невиданными ранее узорами и крохотными красными камнями, напоминавшими зерна граната.       Гюльфем отвела глаза, будучи не в силах и дальше смотреть на совершенство соперницы. Ее служанки стояли чуть дальше.       Та, что постарше, тотчас зацепила внимание госпожи.       — Какой интересный жилет у твоей служанки, — заметила Гюльфем, стараясь, чтобы голос звучал как можно беззаботнее. — Ткань очень высокого качества, сразу видно, а нити серебряные. Откуда такая красота?       — Это я сшила. Хотите посмотреть? — бесхитростно отозвалась наложница. — Ширин, подойди. Видите эти узоры? Это обережные знаки. Напоминают бараньи рога, и, если вышить такие на женской одежде, можно уберечь от влияния злых духов.       — Ты привезла его из дома, значит? — с интересом прикасаясь к вышивке, спросила султанша.       — Нет, — решила честно сказать Гюльбахар. — Это из подарков, что прислал шехзаде. Ширин так искренне радовалась им, что я решила сделать ей подарок. Узоры не самые сложные, поэтому изготовила жилет быстрее, чем планировала.       — Ты настоящая мастерица, — более отстраненным тоном ответила Гюльфем. Все-таки ее задело упоминание про подарки. — Давай приступим к трапезе.       Гюльфем даже растерялась.       Новые наложницы всегда пытались ей дерзить, бросить вызов авторитету баш-кадын шехзаде. Они думали, что быстро достигнут тех же вершин, что и она, думали, что шехзаде влюбится в них без памяти, уверенные в собственной красоте, а потому дерзили без страха. Гюльфем многого от них натерпелась. Бесконечные нападки и шепотки настолько измучили ее, что Валиде-султан не выдержала и выдала замуж самых ретивых. Остальные тогда мигом присмирели. Но эта черкешенка…       Гюльфем с детства хорошо разбиралась в людях. И в глазах новой фаворитки нет ни капли злобы, ревности или желания победить. И она не могла понять, это действительно так или наложница настолько хорошо притворяется?       — День хороший, — сказала Гюльбахар. — Не жарко и не холодно, ветер ласков, а солнце прячется за сплошными облаками. Давайте немного прогуляемся, госпожа.       Прекрасная улыбка. Ровный ряд зубов и приятный изгиб губ. Даже глаза у нее смеялись.       — Я не против, — улыбнулась в ответ Гюльфем.       Черкешенка права.       С рождением Мурада, который требовал к себе много внимания, баш-кадын не выходила из покоев. Она очень хотела как можно больше участвовать в жизни сына. У нее все равно будет время, когда Гюльфем будет скучать по нему. Он вырастет и начнет пропадать с отцом, янычарами, пашами и беями, пока мать будет сидеть в гареме, ожидая его возвращения. И Гюльфем, гонимая этими мыслями, совсем забыла о самой себе.       Возможно, поэтому Сулейман и разлюбил ее…       — Вас же впечатлила жилетка Ширин, госпожа? — мягкий голос Гюльбахар вывел ее из печальных размышлений.       Яркие глаза пристально наблюдали за ней. Мягкость и снисходительность в ее взгляде, точно взрослый смотрит на ребенка, поразили ее. Они же ровесницы. Ей, как и Гюльфем, шестнадцать, но она уже смотрит так.       — Хотите я и вам сошью? Может, что другое? Что вам по душе?       — Мне нравятся обереги. Особенно те, что помогают родить как можно больше детей, — с намеком ответила она. Ничего во взгляде Гюльбахар не переменилось. Лишь теплее улыбнулась. Гюльфем не могла ее понять. — Знаешь, всегда хотела большую семью.       — А я всегда хотела дочь, — сказала она, и взгляд ее устремился будто бы за пределы дворцовых стен. — Сыновей я тоже буду любить, как и любая мать, но девочки мне всегда нравились. Мои младшие сестры — чуткие, веселые и милые девчушки. Я была бы счастлива родить хоть одну такую.       Гюльбахар изо всех сил старалась сказать ей, что она не опасна.       — Ты… — Гюльфем прервалась и одним взмахом руки отослала служанок подальше. Черкешенка никак этому не воспротивилась. — Ты совсем его не любишь? Неужели не хочешь родить ему сыновей, стать султаншей и его самой любимой женой? Ты бы знала, сколько девушек мечтают об этом. Сейчас все его внимание принадлежит тебе одной. Ты — центр его сердца.       — Лишь сейчас, — ответила она без волнения. — Когда-то центром его сердца была Фюлане-хатун, которая родила дочь, потом ты и шехзаде Мурад. И еще много девушек, что становились центром его сердца на одну или две ночи. Сейчас это я, потом придет другая. Сердце османов слишком переменчиво, чтобы суметь поразить мое.       Гюльфем нечего было ответить. Она даже пропустила момент, когда черкешенка перешла на более неформальное общение.       — Мне всегда нравились мужчины степей, — продолжила откровенничать Гюльбахар. — Они сильные, смелые и преданные. У нашего народа не принято многоженство, знаешь ли. Если черкес выбрал жену, до самого конца будет верен ей. Я знала, что отец выберет мне самого достойного. И ждала свадьбу с нетерпением, оттачивая женскую добродетель каждый день и понемногу собирая приданное. Но теперь я здесь, и мне трудно смириться с мужем, сердце которого открыто для каждой.       — Тогда почему не сказала это отцу? — спросила султанша. — Разве повел бы он тебя силой к османам?       — Жена султана Османской империи потребовала прислать лучшую девушку в племени для ее сына. Ей была я. Второй считалась моя младшая сестра, которой было тринадцать. И я просто приняла решение.       Гюльфем замолчала. Она действительно зря ее опасалась?       — Почему ты мне это говоришь? Вдруг я сейчас передам Валиде все, что ты сказала? Тебя жестоко накажут за такие непочтительные слова.       — Кому другому я ни за что не рассказала бы. Не считай меня дурочкой, — засмеялась она. – Просто почувствовала, будто давно знаю тебя. Ты не донесешь.       Даже ее уверенность была симпатична Гюльфем.