Глава 15. Кафтан и сокол

      Озан не был беспокойным ребёнком, и это настораживало. Время от времени Махидевран вставала ночью, чтобы проверить, дышит ли он. И он дышал, спал, но будто старался не двигаться. Словно не хотел быть замеченным кем-либо. Его маленькое личико морщилось временами, но он всё равно не плакал. Мехмед и Мустафа такими не были. Весёлые, подвижные дети, которые висли на шее у матери и Гюльфем, упорно ползли или шли — тут уже как получится — вслед за Мурадом и играли с котом.       Махидевран протянула руку к чёрному пушку на голове Озана, осторожно пригладила. Малыш просил только есть. За это время ребёнок набрал в весе, перестал кричать по ночам, но всё равно султанша каждую ночь по несколько раз вставала, чтобы проверить его состояние.       — Такой спокойный, — Гюльфем качает его золотую колыбель, когда приходит в обед. Мурад сидит рядом тихим мышонком, предупрежденный матерью о маленьком братике, и удивлённо разглядывает его руку и ногу. Она объяснила ему, как могла, про недуг младшего шехзаде, но тот упорно не понимал. — Я прикажу лекарке осмотреть его. Вдруг что-то не так?       Мехмед и Мустафа сидели рядом с матерью, играя с деревянными игрушками.       — Мама, — бодро болтал Мехмед. — Мама.       — Да, Батчерий? — Махидевран наклоняется к сыну и шепчет, чтобы никто из новых служанок не услышал, что разговаривает она с ними на черкесском. — Что ты хотел?       — Лошадка, — он показывает любимую игрушку, уже изрядно погрызенную.       Мехмед пытается цокать языком, имитируя стук лошадиных копыт. Её старший сын полюбил Байхан с первого взгляда, когда неделю назад она впервые привела их в конюшню к ней. Правда, сама кобыла оказалась совершенно не заинтересована в детях подруги. Но она всегда не особо жаловала детей. Они казались ей шумными, мелкими надоедами, лезущими под копыта и больно тянущими за хвост и гриву.       Гюльфем сжимает руку Махидевран и едва слышимым шёпотом говорит:       — Лейлу отослали сегодня на рассвете, — султанша передёрнула точёными плечами и отвела взгляд. — Сулейман приказал ей уходить, раз она не хочет ухаживать за сыном османской династии. Лейла устроила истерику, разгромила покои. В итоге Валиде-султан велела ей выбрать: либо она собирает вещи и покорно отправляется в ссылку, либо ей подадут щербет с ядом.       Черкешенка воспринимает новость равнодушно.       Ну и пусть. Ей нет до этой безрассудной женщины никакого дела. Она решила свою судьбу, когда оставила сына умирать от голода.       Мустафа пытается заглянуть в колыбель Озана. Упорно тянется на пухлых ножках, вытягивает шею.       — Нарт, что ты там делаешь? — Махидевран подняла недовольного сына на ноги и, не удержавшись, прижалась губами к щеке сына. — Братик спит. Нельзя ему мешать.       — Братик, — тихо лопочет он и прижимает пальчик к губам матери. — Тихо.       — Да, тихо.

***

      Гарем напряжённо замер.       После публичного ухода Лейлы-султан, сопровождаемого скандалом и криками, рабыни притихли и не смели даже косо смотреть в сторону Махидевран. Начались тихие разговоры о том, что новоявленную султаншу отослали прочь именно из-за избиения жены шехзаде Сулеймана. Никто не разбирался, за что именно отослали некогда любимую фаворитку наследника османского престола. Они ведь собственными глазами видели истерику Лейлы, драку на этаже фавориток и нож, усыпанный драгоценными камнями, который упал рабыням прямо под ноги. В другое они уже не верили.       Ёзлем-калфа знала, что никому из этих женщин не будет дела до несчастного шехзаде Озана, мать которого отказалась даже выкормить его. Некоторые, особенно наглые, даже предполагали, когда именно тот умрёт.       — Нет, Ёзлем, — твёрдо сказала во время ужина Ширин, когда госпожа дала ей время для отдыха. — Не умрёт маленький шехзаде.       — Почему так думаешь? — они сидели в отдалении от других рабынь, угощаясь пловом, который дала им Махидевран.       Ёзлем и Ширин давно не общались, слишком занятые делами гарема и султанш, и успели соскучиться. Никто не смел возражать против их дружбы. Все понимали, что даже в жестоком гареме необходим человек, на которого можно положиться. Даже у самых дрянных по характеру девушек была названная сестра.       — Гюльфем-султан и Махидевран-султан крепко держат малыша в этом мире, — ответила Ширин, отпивая щербет. — Вот увидишь. Вырастет ещё этот шехзаде. Долго проживёт, иншаллах.       — Но какая это будет жизнь? — задумчиво пробормотала калфа и покачала головой. — Иной раз думаю, что действительно лучше бы Аллах сразу забрал маленького. Зачем же так мучиться? Он ведь четыре дня впроголодь жил, питаясь коровьим молоком, пока его Махидевран-султан не забрала.       Все слышали крики ребёнка в ночи, после родов Лейлы-султан. Каждая рабыня хоть раз да слышала этот душераздирающий плач. И многие служанки, кто принимал роды в ту ночь и видел малыша, начали бояться рожать.       Сама калфа тоже отказалась от мысли выйти замуж и родить. Будет престарелой служанкой, а после уж спокойно дослужится до звания хазнедар гарема. Ни мужа, ни детей она не хотела.       — Однако сейчас шехзаде Озан здоровый и пухлый малыш. Жить он сильно хочет, Ёзлем, — вздохнула Ширин. — Как только султанша к груди его поднесла, так сразу вцепился и не отпускал. Ты бы видела его личико в этот момент. Даже плакать сразу перестал.       Они замолчали, каждая задумавшись о чём-то своём.       — Ладно уж, хватит о грустном, — усмехнулась Ёзлем, отпив свой щербет. — Расскажи лучше, как дела у нашей Камолы. В ташлыке уж не показывается. Сидит безвылазно у Махидевран-султан. Что же она там делает?       — Известно что, — улыбнулась Ширин. — Она невеста. Вот и готовит своё приданное целыми днями. С тех пор как султанша набрала ещё служанок, она освободила Камолу от работы, чтобы не отвлекалась от вышивки.       — Стоит ли так упорствовать? — поморщилась Ёзлем, которая вышивать ненавидела всей душой.       Не было у неё ни терпения, ни мастерства, чтобы долго плести хитроумные узоры на ткани.       — Ей приходится торопиться, — усмехнулась Ширин. — Непростым оказался её жених. Прошло чуть больше года с их помолвки, а Рустем уже начал строительство их дома. Работящий да умный оказался. Камола сказала, что он начал архитектурному делу учиться у одного старого да богатого эфенди в Манисе. Читать и писать даже научился у него.       — Откуда же деньги он берёт, чтобы уроки оплачивать? — удивилась Ёзлем.       — Архитектор отказался от платы. Взял его в ученики себе, чтобы помочь молодой семье будущей. Работу хорошую нашёл ему. Добрым оказался, пошли ему Аллах здоровья.       — Аминь, — отозвалась Ёзлем.

***

      Всё чаще и чаще Махидевран просыпалась по ночам, беспокойно оглядываясь вокруг, после чего уже не могла спокойно заснуть снова. Внезапная паника и страх, возникавшие где-то в глубине груди, толкали её на необдуманные и глупые поступки. В ней росло и крепло желание запереть покои и более никогда оттуда не выходить.       Иногда султанша действительно вставала ночью и, нашарив в темноте замок, запирала двери. Ей обычно хватало часа, чтобы посидеть на толстом цветастом ковре, который ночью терял все краски и становился серым, успокоиться и вновь отпереть покои.       Потом черкешенка вновь запиралась и вновь открывала двери.       В тёмных покоях было слышно мирное сопение детей и бесконечные щелчки замка.       Она даже самой себе казалась умалишённой…       В темноте и тишине султанша иногда думала, что закрыться и затихнуть будет правильнее. Сулейман постепенно забудет её и успокоится. Раз в год вспомнит, что была у него в гареме черкесская княжна, которую он с кровью оторвал от её корней, и вновь обратит внимание на отчаянно влюблённых в его великолепие рабынь. Её сыновья не будут подвержены влиянию отца и смогут легче пережить его холод, если он возникнет с приходом Хюррем.       Однако она подходила к колыбелям, вглядываясь в детские светлые лица, и думала, что не имеет на это права. Долго сосредотачиваться на этом не получалось. Она невольно задавала себе вопросы.       Или попробовать всё-таки?       Что плохого случится, если они будут расти без отца? Сулейман и так не навещает их. Возможно, её сыновья даже не знают, что за человек приходит к ним иногда перед сном. Гюль-ага им больше отец, чем шехзаде Сулейман. Мальчики узнают по-женски мягкие руки евнуха быстрее, чем мужественное лицо родного отца.       Это ведь её дети. Они нужнее Махидевран. Пусть Сулейман заведёт себе других, а их оставит ей. Они не Мехмед и Мустафа, не шехзаде великой династии. Это Батчерий и Нарт, её маленькие богатыри с духом гор. Зачем им жестокая Османская империя, которая принесёт лишь смерть?       Она не знала ответов.       Да и знать не хотела. Они бы всё равно не принесли ей желаемого успокоения.       Махидевран вытерла слёзы и села у окна. Шёл дождь, барабаня по стёклам. Завывал сильный ветер, заглушая тихие всхлипы султанши.       Было тошно.       Ей не нравились липкие масла, которые тщательно втирали в её кожу. Махидевран тошнило от запаха благовоний, которые окутывали каждое помещение своим дымом из курильниц. Она терпеть не могла стоять под взглядами сотен рабынь, которые начинали шептаться после её ухода. Махидевран начинала уже потихоньку ненавидеть Сулеймана, который утверждает, что любит её и лишь её. Будто она наивно поверит ему…       Повреждённый глаз болел, а если получалось открыть его, зрение было нечётким. Синяки на шее желтели и выглядели уродливо. Царапина на щеке заросла неприятной корочкой, которую хотелось отодрать уже наконец. Голова болела, в ушах звенело. Черкешенка боялась всего и везде.       Очевидно, она медленно ломалась в стенах гарема. Её уронили, как фарфоровую куклу. И по прелестному личику расползлись уродливые трещины.       Махидевран решительно вытерла слезы дрожащими руками и глубоко вздохнула, успокаиваясь.       Она была матерью. Ей нельзя ломаться.       Надо терпеть.       Пусть будет долго, пусть будет неприятно, но Махидевран не отдаст своих сыновей династии османов.

***

      Камола вышивала полотенце и напевала песню себе под нос. Недавно ей исполнилось четырнадцать лет, а значит, до замужества осталось совсем немного. Приданное почти готово. Махидевран-султан выделила ей щедрый подарок к замужеству. Рустем уже начал строительство их дома. Пусть небольшого, но ведь это только начало. Потом можно расширить…       — Камола, — из задумчивости её вывела госпожа. Она взяла на руки шехзаде Озана и кормила его грудью. — Случилось что-то хорошее? Нечасто услышишь, как ты поёшь.       Махидевран-султан усмехнулась, когда служанка мучительно покраснела. Камола достала из складок юбки короткое послание и протянула его госпоже.       — Это от Рустема, — улыбнулась та. — Вчера передал через Гюль-агу.       — А, так вот почему он ворчал вчера, — хмыкнула Махидевран, разворачивая крохотный обрывок бумаги. — Послание маленькое, а ворчал так, будто заставили его сотню книг перетаскать.       «Построил каркас дома. Смог купить лошадь. Р.», — гласило письмо.       — Очень хорошо. Даже лошадь купил, — улыбнулась Махидевран, отдавая обратно Камоле обрывок. — Он молодец, но пусть не надрывается. Не переживаешь, что он работает слишком много?       Служанка вздохнула.       — Переживаю, но Рустем не слушает. Говорит, что он должен работать. Он же мужчина.       Госпожа улыбнулась.       Ей нравился этот мальчик, в котором горела жизнь. Он не боялся работы, не боялся быть заметным. Амбициозный безродный парень, замахнувшийся на свадьбу с образованной гаремной девушкой.       Валиде собрала невесток с детьми в своих покоях, чтобы проводить сына в столицу. Султан Селим вызвал его к себе, чтобы вместе поохотиться. И это было большим событием в жизни как шехзаде, так и Хафсы-султан. Султан никогда не вызывал единственного сына. Если необходимо было присутствие наследника, письмо отправляли визири, которых в последнее время сменилось немало.       Из столицы шли тревожные вести об усилившейся агрессии и подозрительности османского султана. Дошло до того, что тот приказал утопить наложницу, которая посмела выразить сомнение в решении султана. Этот случай немало взволновал визирей, входивших в совет дивана.       Все понимали: одна незначительная женщина — лишь начало безумия султана. Вслед за ней последуют и визири. И дело не ограничится лишь ссылкой.       Сулейман попрощался по очереди со всеми женщинами. Сначала объятия получила Валиде-султан, благословившая сына в дорогу, далее Гюльфем как мать старшего шехзаде и, соответственно, Мурад, который счастливо улыбнулся отцу. Затем он подошёл к Махидевран, рядом с которой стояла Ширин, держа на руках Мустафу, который рвался побежать туда, куда его тянуло. Мехмед, сидевший на руках матери, был, напротив, очень спокоен. И не плакал из-за колючей бороды отца, в отличие от более беспокойного Мустафы.       Сулейман хохотнул и отдал закапризничавшего сына служанке. Махидевран закрыла глаза, когда шехзаде поцеловал её в лоб. Взгляд его задержался на ней чуть дольше, прежде чем он обратил внимание на Наз-султан и шехзаде Абдуллу.       Золотоволосая султанша лучезарно улыбнулась, передавая сына в руки Сулеймана. Он поцеловал того в лоб и с уважением кивнул Наз, глаза которой заледенели, несмотря на яркую улыбку. Озан спал на руках Камолы и тоже удостоился поцелуя отца. Наз посмотрела на закутанного малыша. Сейчас, когда он почти полностью закрыт пелёнками, шехзаде выглядел как нормальный ребёнок. Султанша мягко улыбнулась младенцу.       Гюльфем это совершенно не понравилось.       Фюлане и Хандэ не смогли прийти. У маленькой султанши вновь простуда, а Фюлане отказалась оставлять дочь одну.       Валиде-султан и не настаивала на её присутствии. Так даже спокойнее.

***

      Сулейман ощущал тревогу каждый раз, когда взгляд отца задерживался на нём чуть дольше пяти минут. Никогда это ничем хорошим не заканчивалось.       Как только шехзаде прибыл во дворец Топкапы, он сразу познал неприязнь со стороны могущественного отца.       Сулейман остановился в дороге, помылся, надел самую яркую и нарядную одежду, чтобы отец не обвинил его в небрежности. Ибрагим, поехавший с ним, достал хороший парфюм и шёлковый фиолетовый платок. Кафтан насыщенного изумрудного цвета с серебряной вышивкой, подбитый ангорской шерстью, свидетельствовал о процветании наместника Манисы. Ему нечего было стыдиться. Вверенную ему территорию Сулейман сохранил и преумножил её богатство.       Он вошел в Топкапы с гордо поднятой головой верхом на белом жеребце. Гром дёргал чёрным ухом и был спокоен и воспитан, беспрекословно подчиняясь руке наездника. Визири смотрели на наследника султана с молчаливой надеждой в глазах.       Дворец погрузился в тревожное оцепенение, когда за каждый проступок или лишнее слово можно получить жестокое наказание. Селим смотрел на наследника с хорошо скрываемым раздражением. И как только Сулейман склонился перед ним в поклоне, как и полагается почтительному сыну, громко сказал:       — Сын мой, ты оставил мать без одежды!       Он засмеялся, а вслед за ним начали хохотать и визири. Губы Сулеймана дрогнули в улыбке. Ибрагим затаил дыхание.       Он обратил внимание, что сам Селим Грозный одет проще и дешевле собственного сына. Его легко можно было принять за одного из беев. Белоснежный тюрбан он носил почти на макушке, и тот немного сполз вбок, придавая ему вид задиристого янычара.       — Мы идём на охоту, Сулейман! — рявкнул вдруг султан, вмиг растеряв шутливый настрой. — Олень зацепится рогами за полы твоего кафтана и будет тащить тебя, пока не оборвётся ткань, как когда-то императора Византии Василия! Ты этого хочешь?       Сулейман сжал губы и склонил голову ниже.       — Прошу прощения, падишах. Я не подумал об этом…       Тот хмыкнул и более не обращал на сына внимания.       Униженным и раздавленным Сулейман вышел на охоту. И не мог понять, почему его собственный отец так поступает с ним. Ибрагим молча следовал за шехзаде. Натренированные соколы летали вокруг, выслеживая добычу.       В течение двух часов было поймано много хорошей дичи. Гром легко догонял любого зайца или лису. Сулейман старался не отставать от отца по добыче, однако до заветного оленя никак не мог добраться. Тот ускользал от него в тот же миг, как слышал чужое громкое дыхание.       Шехзаде азартно выслеживал оленя, заходя всё дальше вглубь леса. И лишь по счастливой случайности смог выжить.       Любимый сокол Сулеймана стремительно спикировал ему на руку, как вдруг того пронзила стрела. Птица погибла и лежала на земле, пока шехзаде всё ещё чувствовал перед своим лицом острый наконечник.       Ибрагим мигом стащил господина с запаниковавшей лошади, спрятав в высокой траве. Изумрудный кафтан хорошо скрывал шехзаде, не давая лучнику попасть в него.       Преданные Сулейману янычары кинулись на поиски, пока вскоре не нашли труп наёмника. Тот успел отравиться до того, как его схватили и подвергли пыткам.       Охоту прервали. Шехзаде вернулся в лагерь напуганным и потрясённым. Визири переполошились. Единственного наследника султанского трона спасла только счастливая случайность. Они подозревали Францию, Ватикан, Венецию и, конечно, Персию, заклятых врагов османской династии.       Однако Сулейман не слышал их. Он смотрел на спокойного отца, который совершенно не беспокоился о собственном чаде.       На всю жизнь Сулейман запомнил разочарование в глазах султана Селима Грозного.