6. Заброшенный ад

Три часа спустя они въезжали в промзону за пределами города. Свинцовое небо, разродившееся мелким снегом, низко нависало над пустырями и заброшенными коробками цехов. Шевроле Максимова глотала километры разбитой дороги, подпрыгивая на ямах и ухабах, и Ангелина вцепилась в ручку двери, чтобы не стукнуться головой о потолок. В салоне пахло бензином и соляркой после заправки, собакой и предчувствием чего-то грядущего. Пес сзади давно перестал скулить и только изредка ворочался, устраиваясь поудобнее на старом пледе, которым девушка предложила заменить брезент. Овчарки тоже были подвержены простудам. Особенно зимой, лежа на металле. Спорить Макс с ней не стал, лишь раздобыл где-то шерстяную ткань. Он сегодня много уже чего не делал, как прежде. — Рассказывай, — коротко бросил Максимов, не отрывая взгляда от дороги. — Что ты знаешь об этом месте? Помимо скудной информации, добытой Леонидовым и Вахтангом, об отсутствии арендаторов. Геля отвела взгляд от окна, за которым тянулись бесконечные заборы и ряды гаражей. Скудная информация. Верно. Для просмотра подобных данных, даже на бывшие объекты, было необходимо запрашивать допуск на разрешение ознакомления с секретными сведениями и тем более осмотр территории. На это ушло бы несколько дней. Времени столько ждать не находилось в запасе у самого следователя. Девушка могла бы и подождать. Но мужчина сказал, что они поедут. Они поехали — Ангелина не противилась. — Бывшая военная часть под номером 4503. Кинологический центр. Расформирован в две тысячи пятом, когда оптимизировали структуру, как ты уже понял. Большую часть собак передали в другие питомники, расдали людям, часть — усыпили по старости или болезни. Оборудование вывезли, здания законсервировали. А потом… — она запнулась. — Что потом? — Потом землю пытались выставлять на торги, но покупатель так и не нашелся. Говорят, там что-то не так с документами. Кто-то говорил, что с экологией. А еще говорят… — Вишневская замолчала, подбирая слова. — Говорят? — переспросил Максим, и в его голосе появилась знакомая, слегка насмешливая нотка. — Опять какие-нибудь байки? — Не совсем байки. Местные из частного сектора поговаривали, что после закрытия части там не раз видели странных людей. И слышали вой по ночам. Собачий вой. Не обычный, а такой… тоскливый. Будто звери по умершим плачут. Приезжала проверка — ничего подозрительного не обнаружила. Все было пусто. Никаких свежих следов присутствия людей или животных. Максимов хмыкнул, но промолчал. Его пальцы, по-прежнему сжимающие руль, чуть расслабились. — Мы тогда с коллегами приезжали туда на экскурсию, — продолжила Вишневская, оживая от воспоминаний. — Старшие кинологи показывали, как раньше тренировали собак. Рассказывали про прежние нормативы, про знаменитых псов, которые там служили. Место жутковатое еще тогда было, но атмосферное. Вольеры до сих пор стоят, некоторые даже не развалились. И тренировочная площадка. И — самое главное — подземные боксы. Последние слова брюнетка произнесла так, будто сама не понимала, что произносит их вслух. Факты в голове всплывали постепенно, один за одним, вытаскивая на поверхность то, что хранилось где-то в закоулках памяти много лет. Она вдруг резко выпрямилась на сиденье, и ее глаза расширились. Максимов резко повернул голову. — Подземные? Девушка коротко кивнула, словно не верила в сказанное. — Для специальных тренировок. Имитация задымления, стрельбы, работы в замкнутом пространстве. Говорят, там и камеры были, где собак учили работать в полной темноте. Если кому-то нужно спрятать что-то… или кого-то… — Она не договорила. Их мысли опять встретились на одном перекрестке, где дальнейшие объяснения не требовались. Мужчина снова уставился на дорогу, но его челюсть была напряжена. — Нам пригодился бы план этих боксов. Его можно где-то взять? — Вряд ли, — честно ответила Геля. — Если только все-таки делать запрос в архивы. Но я… помню примерное расположение. Мы лазили туда, когда приезжали. Молодые были, дураки. Закон нам казался ерундой. Искали приключений. Макс покосился на нее с непонятным выражением. — И нашли? — Нет. Только мышей и мусор. Но если кто-то там сейчас обосновался… Он мог привести боксы в порядок. Они не стали въезжать на территорию бывшей части. Оставили машину чуть дальше пролома в заборе, через который их провел Пес, способный быстро находить лазейки. Максимов пролез через дыру первым, следом за напарником, и тишина обрушилась на них троих, тяжелая и ватная. Пес замер на небольшом сугробе, подняв голову, и насторожил уши. Но не залаял. Только тихо зарычал, глядя куда-то вперед, на ряды полуразрушенных строений. — Чует, — тихо сказал Максимов, переглянувшись с Гелей. — Значит, что-то есть. Воздух здесь был другой — сырой, тяжелый, с привкусом гнили и старого бетона. Вокруг, насколько хватало обзора, тянулись длинные одноэтажные постройки с проваленными крышами, заросшие кустарниками и накрытые снежными шапками. Где-то вдалеке виднелась вышка, покосившаяся и ржавая. — Смотри, — Ангелина показала рукой. — Вон те здания — старые вольеры. А дальше, за ними — тренировочная площадка. Боксы должны быть под ней. Или рядом. Я точно не помню. Они двинулись вперед медленно, стараясь ступать бесшумно и рассматривая каждый клочок земли. На пути им не встретились свежие следы обуви или протекторы шин. Здесь никого не бывало давно. Но с учитыванием даже сейчас падающего снега, все отпечатки могли исчезнуть под новым слоем осадков как минимум час назад. Снег скрипел под ногами, но этот звук тонул в общей тишине, нарушаемой лишь редкими порывами ветра. Пес шел первым, то и дело останавливаясь и принюхиваясь. Его уши постоянно двигались, ловя каждый шорох. Максимов держался чуть сзади, прикрывая Гелю со спины. Его рука находилась близко к своей пояснице — не на самом пистолете, а просто рядом, в привычном жесте человека, готового к любой неожиданности. Девушка краем глаза заметила это движение и почувствовала, как внутри что-то сжалось — не от страха, а от странного чувства защищенности, которое он дарил одним своим присутствием. Троица миновала первые ряды вольеров. Ржавые решетки, пустые, с наметенным внутрь снегом. На некоторых дверях еще висели таблички с номерами, выцветшими до неузнаваемости. Ангелина замедлила шаг, вглядываясь в темноту за прутьями. Там ничего не было. Только тени и мусор. — Дальше, — шепнул Максимов, легонько коснувшись ее локтя. Они вышли к тренировочной площадке. Когда-то здесь были снаряды, барьеры, лестницы. Сейчас от них остались лишь ржавые остовы, торчащие из-под снега, как скелеты давно вымерших животных. За площадкой виднелся приземистый бетонный бункер без окон, с массивной металлической дверью, наполовину занесенной. — Боксы, — выдохнула Геля. — Точно. Вход там. Пес, добежав до двери первым, замер. Он не попятился, не прижал уши — напротив, весь его корпус напрягся, шерсть на загривке встала дыбом, а из груди вырвался низкий, угрожающий рык. Предупреждение. Не страх, а готовность к схватке. — Там кто-то есть, — тихо сказал Максимов, положив руку на голову пса, слегка потрепав, чтобы успокоить. Вишневская посмотрела на дверь и поежилась, уткнувшись носом в свой шарф. Не от страха. Задумавшись. Дверь была приоткрыта. Совсем чуть-чуть, на ладонь, но этого было достаточно, чтобы понять — здесь все же кто-то был. Недавно. Сквозняк не смог бы подтолкнуть железное полотно. — Мы идем? — спросила она. Максим взглянул на нее. В его глазах читалась та же решимость, помноженная на опыт. — Идем. Держись за мной. Пес, вперед. Собака, услышав команду, подобралась еще сильнее и шагнула к двери, готовая к любым неожиданностям. Максимов вытащил пистолет, снял его с предохранителя. Звук прозвучал оглушительно громко в этой мертвой тишине. Мужчина толкнул дверь, прикладывая силу. Она поддалась с протяжным, леденящим душу скрипом. Из темноты пахнуло холодом, сыростью и еще чем-то — чем-то живым, острым, звериным. Геля узнала этот запах. Так пахнут собаки, которых долго держат взаперти. Их запах смешивается с запахом страха, боли и отчаяния. — Там собаки, — выдохнула неверяще Ангелина. — Живые. Пес, стоявший у входа, не зарычал, не залаял. Он лишь повернул голову и посмотрел на хозяина — взглядом, полным понимания и готовности. Он знал, что внутри могут быть свои. Или враги. И то, и другое требовало одного — быть начеку. Максимов шагнул в темноту, и через секунду его фигура растворилась в ней. Геля, не дожидаясь приглашения, двинулась следом. Овчарка пристроилась рядом, его теплый бок касался ее ноги, и это прикосновение было лучшим успокоительным в мире. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Луч фонариков на их телефонах выхватывал из мрака бетонные стены, ржавые трубы, какие-то ящики. Они шли по узкому коридору, и каждый шаг отдавался эхом где-то в глубине. Запах становился сильнее. К нему примешивалось что-то еще — химическое, резкое. Дезинфекторы? Лекарства? Коридор расширился, и они вышли в большое помещение. Луч света заметался, выхватывая из кромешной тьмы ряды клеток. Металлических, грубых, с тяжелыми задвижками, вросших в бетонный пол. В некоторых — движение. Тени, прижавшиеся к дальним стенам, забившиеся в углы, пытающиеся стать невидимыми. Геля замерла так резко, будто наткнулась на невидимую стену. Ее рука непроизвольно взметнулась ко рту, прикрывая его, сдерживая крик, который рвался наружу. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахами немытых тел, экскрементов, страха и застарелой боли. К этому примешивался химический, тошнотворный запах дезинфекции — дешевой хлорки, въедливой, которой пытались заглушить все остальное, но лишь усугубили. В клетках были собаки. Исхудавшие до состояния скелетов, обтянутых кожей, замерзшие, с тусклой, свалявшейся шерстью, в которой угадывались когда-то благородные окрасы. Некоторые лежали неподвижно, и девушка с ужасом всматривалась, поднимаются ли их бока. Другие скулили и выли — тихо, надрывно, забившись в самый дальний угол клетки, подальше от света, от людей, от всего. Слабый пар покидал их пасти. Но хуже всего были те, кто смотрел. В их глазах плескался не просто страх — это был животный ужас, замешанный на непонимании, на предательстве, на отчаянии, которое уже перешло грань и стало пустотой. Они смотрели на вошедших и не видели спасения. Они видели только новых мучителей. — Боже… — выдохнула Вишневская, и это слово прозвучало не как ругательство, а как молитва, как крик души, которая не могла вместить увиденное. Пес, стоявший рядом, замер. Весь его боевой настрой, вся готовность к схватке — все ушло, сменившись чем-то другим. Из его груди вырвался тихий, почти неслышный скулеж — высокий, жалобный, полный такой боли, что у Гели защипало в глазах. Так скулит собака, когда видит страдания своих. Это был плач по-собачьи. Оплакивание тех, кто попал в этот ад и не мог выбраться. Максимов молчал. Он стоял неподвижно, и луч его фонарика дрогнул, на мгновение осветив пол. Ангелина увидела его лицо — в полумраке оно казалось высеченным из камня, но желваки на скулах ходили ходуном, а в глазах, обычно таких сосредоточенных, сейчас плескалась такая ярость, что становилось страшно. Следователь сжимал пистолет, но рука его дрожала — не от страха, а от сдерживаемого гнева. — Суки, — выдохнул мужчина сквозь зубы. — Какие же суки. Геля шагнула вперед, не в силах больше стоять на месте. Свет ее фонарика скользнул по клеткам, выхватывая детали. Вот овчарка, когда-то красавица, а теперь — мешок костей с выпирающими рёбрами и пустыми глазами. Она даже не пошевелилась, когда луч коснулся ее. Вот метис, похожий на лайку, с переломанной лапой, которая срослась неправильно, под странным углом. Он заскулил громче, забился в угол, и девушка увидела на его боку глубокие шрамы — старые, зарубцевавшиеся, но явно оставленные не случайными царапинами. Нож? Плеть? — Макс, — позвала она, и голос ее дрогнул. — Посмотри. Он подошел ближе, и они вместе всматривались в этот кошмар. В некоторых клетках стояли миски — пустые, перевернутые. В других — куски чего-то, что когда-то могло быть едой, но теперь покрылось плесенью. Вода была только в одной поилке — мутная, с зеленым налетом. — Они здесь давно, — тихо сказала Геля, чувствуя, как внутри все сжимается от профессионального ужаса. — Недели. Возможно, что месяцы. Некоторые… некоторые умирают прямо здесь. — Она кивнула на одну из клеток, где лежало нечто, уже не похожее на собаку. Пес подошел к этой клетке, понюхал через решетку и тихо, протяжно завыл. Этот вой — низкий, тоскливый, полный древней печали — разнесся по подземелью, отразился от стен и, кажется, разбудил тех, кто еще был жив. В разных углах послышался ответный скулеж, тихое поскуливание, слабое царапанье когтей по металлу. Максимов выдохнул, провел рукой по лицу, словно сбрасывая наваждение. — Их нужно вытаскивать. Сейчас. Но сначала мы должны убедиться, что здесь нет людей. Тех, кто это устроил. — Я останусь с ними, — твердо заявила Ангелина. Она уже опустилась на корточки перед ближайшей клеткой, протянула руку к прутьям. Собака внутри — та самая овчарка — дернулась, но не зарычала, не огрызнулась. Она только смотрела. Смотрела на человеческую руку, протянутую к ней, и в ее глазах, сквозь пустоту, начало пробиваться что-то похожее на надежду. — Вишневская, — начал Максимов, но она перебила. — Я кинолог, Макс. Я знаю, как с ними говорить и взаимодействовать. Иди. Проверь, нет ли здесь охраны, хозяев, кого угодно. Я буду здесь. С ними. Он посмотрел на нее, на ее решительное лицо с блестящими от непролитых слез глазами, освещенные дрожащим светом фонарика, на ее руки, уже осторожно, боязливо касающиеся ржавого металла, и кивнул. — Я быстро. Пес, оставайся с ней. Собака, услышав свое имя, подошла и села рядом с Гелей, боднув ее головой в плечо. Теплый, живой вес, дыхание, шерсть — это было единственным нормальным в этом аду. Максимов скрылся в темноте коридора, и вскоре его шаги затихли. Брюнетка осталась с десятками измученных глаз, с запахом смерти и боли, с тихим скулежом и надеждой, которую она должна была им дать. — Тише, тише, мои хорошие, — зашептала она, и ее тон, несмотря на дрожь, звучал ровно и ласково. — Я здесь. Мы здесь. Все будет хорошо. Я вас вытащу. Мы вас всех вытащим. Она говорила это им. И себе. Потому что другого выхода теперь просто не было. Максим же двинулся вглубь подземелья, держа пистолет наготове. Луч фонарика выхватывал из темноты новые ряды клеток, пустых, какие-то трубы, ржавое оборудование. Запах становился невыносимее — к вони немытых собак примешивался еще один, сладковато-тошнотворный, металлический, от которого у опытного следователя сжалось все внутри. Запах крови. Свежей крови. Он завернул за угол и замер. В дальнем конце помещения, на бетонном полу, скорчившись у стены, лежал человек. Истощенный, грязный, в рваной одежде, которая когда-то, судя по остаткам ткани, была теплой курткой. Его руки были неестественно вывернуты, на запястьях — кровавые ссадины от веревок или наручников. Недавние. Лицо, залитое запекшейся кровью, было почти неразличимо, но Максимов видел, что грудь мужчины еще вздымается — слабо, прерывисто, но жив. Макс опустился рядом на колено, осторожно прикоснулся к шее, ища пульс. Тот прощупывался еле-еле, нитевидный, но был. Мужчина дышал, и это было чудом в этом промерзшем аду. — Эй, — тихо позвал Макс, убирая пистолет и освобождая руки. — Ты меня слышишь? Веки мужчины дрогнули. Он с трудом разлепил глаза — мутные, с трудом фокусирующиеся. Губы зашевелились, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только сиплый, сдавленный хрип. — Не говори, — остановил его Максим. — Полиция. Сейчас вызовем помощь. Ты в безопасности. Следователь уже доставал телефон, когда взгляд незнакомца вдруг стал осмысленнее. Он смотрел на Максимова с какой-то отчаянной, лихорадочной надеждой. Прямо как те псы. Его рука, дрожащая и слабая, потянулась к карману куртки. Макс слегка напрягся, готовый перехватить конечность. — Флешка, — прошептал он. Голос был чуть слышен, но Макс разобрал слово. — Там… девушка… я ей… — Флешка? — Максимов наклонился ближе, чувствуя, как сердце пропускает удар от услышанного. — Кинолог, — выдохнул мужчина, и его глаза снова начали закрываться. — Узнал… ее. В метро. Подкинул. Нашивка… с собакой… Больше некому… Максим замер. В голове мгновенно сложилась картина. Это он. Тот самый, кто передал флешку Вишневской в утренней толкучке. Следователь навел фонарик на мужскую куртку, пыльную и разодранную, и узнал в ней куртку с записей видеокамер. Темно-серая. С черными резинками на руковах. Тот самый, кто, видимо, случайно увидел знакомое лицо, узнал коллегу, профессионала, и в отчаянии сунул ей единственное, что могло спасти — информацию. Информацию, за которой охотились те, кто держал его здесь. Те, кто отправили головорезов за хрупкой девушкой. — Она здесь, — быстро сказал Макс. — Жива, цела. Снаружи, с собаками. Ты слышишь? Она расшифровала послание. Ты успел. Мужчина не ответил. Его глаза закрылись, голова безвольно запрокинулась. Но грудь все еще вздымалась — значит, жив, без сознания. Вновь чудо. Его избивали с намерением узнать о местонахождении носителя и потом — убить. Вместо этого — дожил до их приезда. Первое чудо заключалось в том, что именно Ангелине выпала участь стать той, кого он распознал в толпе и выбрал курьером. И до сих пор неизвестно, насколько это хорошо или плохо. Максимов набрал Леонидова. — Леша, слушай внимательно, — заговорил он, понизив голос, но в нем звучала сталь. — Вызывай срочно скорую и группу ветеринаров на адрес военной части. Быстрее. Всех в подземные боксы. Вход на тренировочной площадке. Здесь десятки собак в ужасном состоянии. И живой человек. Еле дышит. Скажи Громову — это касательно флешки. Мы нашли, откуда ноги растут. Точнее, нашли того, кто расскажет об этом. — Понял, — в трубке послышался звук откатывающегося стула, быстрые шаги. — Держись. Ветеринары будут минут через сорок. Скорая — быстрее, если повезет. Вы сами-то как? — Я в порядке. Вишневская с собаками у клеток. У Пса траур. Главное, чтобы этот дожил. Он ключевой свидетель. Тот самый, кто сбежал и подкинул флешку. — Охренеть, — выдохнул Леонидов несдержанно, хлопая дверью. — Ладно, работаю. Максимов отключился и посмотрел на мужчину. Тот не шевелился, но дыхание, хоть и слабое, сохранялось. Макс снял с себя куртку, укрыл им найденного. Мужчина не отреагировал, но пульс, кажется, стал чуть спокойнее. Если у него были какие-то переломы, то лучше не шевелить. — Держись, — тихо сказал Макс. — Ты не для того столько вынес, чтобы сдохнуть за минуту до спасения. Где-то вдалеке, из глубины подземелья, донесся голос Гели — она что-то говорила собакам, успокаивала их. Ее голос, несмотря на усталость и ужас, звучал ровно и уверенно. Максимов прислушался и почувствовал, как внутри отпускает то напряжение, что держало его все это время. Она была там. Она была в порядке. И они нашли то, что искали. Ценой, которую еще предстояло осознать. Макс поднялся, бросив последний взгляд на неподвижное тело. Мужчина дышал — ровнее, чем пару минут назад, и это было единственным, что сейчас имело значение. Скорая должна была приехать с минуты на минуту. Леша обещал. Он двинулся обратно, туда, где осталась Геля. Шаги гулко отдавались в тишине подземелья, но теперь этот звук не казался зловещим — он был просто звуком, фоном для осознания того, что они только что нашли. Десятки измученных собак. Полуживой человек. И ответы на вопросы, которые мучили их весь этот бесконечный день. Геля сидела на корточках у клетки с овчаркой. Она не обернулась на его шаги — вся её концентрация была прикована к собаке. Максимов видел, как ее рука медленно, осторожно просунулась сквозь прутья, как пальцы замерли в воздухе, давая животному время привыкнуть, принюхаться, понять, что опасности нет. Овчарка дрожала, но не рычала. Самая спокойная среди остальных. Она смотрела на человеческую ладонь с той же смесью страха и надежды, что и минуту назад, но все равно хотела ластиться к теплу. — Тихо, тихо, хорошая, — шептала Ангелина. — Я не трону. Я своя. Я пришла помочь. Пес, прилегший рядом с ней, положил голову ей на колено и тихо, одобрительно фыркнул. Свои. Он подтверждал. Следователь подошел ближе, стараясь не делать резких движений. — Геля, — позвал он тихо, впервые называя ее сокращенным именем. Она тут же обернулась. В свете фонарика он увидел ее глаза — красные, влажные, но решительные. Она плакала, но не позволяла себе разрыдаться. Не здесь. Не при них. — Там… там десятки, Макс. Десятки. Я насчитала больше двадцати клеток. Некоторые уже не дышат. А те, кто жив… — она вся содрогнулась. — Они в ужасном состоянии. Им нужна помощь. Срочно. — Я знаю, — он опустился рядом с ней на корточки. — Леша уже вызвал скорую и группу ветеринаров. Будут с минуты на минуту. Мы их не бросим. Геля кивнула, сглатывая ком в горле. — Ты что-то нашел? Там, в глубине? Боже, где твоя куртка?.. Максимов помедлил. Он не знал, как сказать ей, чтобы не добавить боли к тому, что она уже видела. — Там человек, — сказал мужчина наконец. — Живой. Еле дышит, но живой. Я вызвал скорую и для него. Вишневская замерла. Ее глаза расширились. — Человек? Кто? Охранник? Тот, кто это устроил? — Нет, — Максим покачал головой. — Похоже, он сам жертва. И… Геля, он в сознании успел сказать пару слов. Он говорил о флешке. О девушке-кинологе, которой он ее подкинул в метро. С нашивкой. Брюнетка смотрела на него, и в ее глазах удивление сменялось чем-то другим — осознанием, страхом, надеждой. — Что? Он… он меня знает? Он специально мне ее подсунул? — Он сказал, что узнал тебя. По нашивке. И что больше некому было. Вишневская медленно поднялась, опираясь о клетку. Овчарка внутри тихо заскулила от потери источника тепла, но девушка не обратила внимания, уставившись в одну точку словно загипнотизированная. Ее мысли были уже там, в глубине подземелья. — Я должна его увидеть, — сказала она твердо. — Если он меня знает… если он мой коллега… Я должна знать, кто это. — Пойдём, — Максимов взял ее за руку, помогая подняться. — Только осторожно. Он без сознания. И выглядит… неважно. Они двинулись по коридору. Пес, поколебавшись секунду, остался на месте, лег поближе у клетки с овчаркой, положив голову на лапы. Своих не бросают. Или же она ему понравилась. В свете фонарика Ангелина увидела фигуру у стены. Худую, изможденную, залитую кровью. Макс подсветил лицо. И она застыла. — Олег? — выдохнула Вишневская неверяще. — Олег! Боже мой, Олег! Она рванула вперед, опустилась на колени рядом с мужчиной. Ее руки заметались над ним, не зная, к чему прикоснуться, как помочь, и замерли над грудью. Слезы, которые она сдерживала все это время, хлынули ручьем. — Олег, ты слышишь меня? Это я, Геля! Вишневская! Мы вместе работали на выставках в прошлом году! До твоего переезда! Ты… ты как здесь оказался? Что с тобой сделали? Мужчина не реагировал. Его лицо, залитое кровью и грязью, было страшно бледным. Но когда Геля взяла его за руку, сжала в своих ладонях, его веки дрогнули. Губы шевельнулись. — Геля… — выдохнул он чуть слышно. — Ты… пришла. Я знал… что ты… найдешь. — Олег, не говори, молчи, — сквозь слезы зашептала она. — Сейчас приедет скорая. Ты будешь жить. Слышишь? Он не ответил. Сознание снова оставило его. Но рука в ее ладони оставалась еле теплой. Живой. Максим стоял рядом, наблюдая за этой сценой, и чувствовал, как внутри закипает новая, холодная ярость. Те, кто это сделал, заплатят. За каждую измученную собаку. За каждого сломанного человека. За Олега, который, рискуя жизнью, пытался спасти других. — Геля, — тихо сказал он, кладя руку ей на плечо. — Ему нужна помощь. Скорая уже в пути. А нам нужно будет поговорить с ним, когда он придет в себя. Он знает, кто это сделал. И он выбрал тебя, чтобы рассказать правду. Она кивнула, не отрывая взгляда от бледного лица коллеги. — Я дождусь, — пробормотала девушка. — Пойду встречу бригаду. Ты без куртки. Проведу их сюда. Каждая минута на счету. Максимов хотел возразить — отправить ее одну, в открытую местность, казалось ему неправильным. Но в ее голосе звучала такая стальная решимость, что спорить было бесполезно. К тому же она была права: он замерзнет быстрее, чем добежит хотя бы до машины, а Геля в куртке. Хотя и в этих боксах можно околеть до смерти. — Хорошо, — коротко бросил он. — Но как только встретишь их — сразу назад. Не задерживайся наверху. Здесь безопаснее, чем снаружи. Девушка кивнула, уже поднимаясь с колен. На прощание ее пальцы на секунду сжали его ладонь — жест благодарности, поддержки, чего-то большего, что не требовало слов. А потом она исчезла в темноте коридора, унося с собой фонарик. Максимов остался в полумраке, освещаемый лишь тусклым светом своего быстро разряжающегося в холоде мобильника. Он опустился на корточки рядом с Олегом. Приложил пальцы к шее еще раз — пульс был, слабый, но ровный. Жить будет, если скорая успеет. А она должна успеть. Леша не подведет. Пес, оставшийся с овчаркой, тихо заскулил где-то в темноте. Максим прислушался — собаки в клетках завозились, зашуршали, кто-то тихо тявкнул. Они чувствовали, что что-то меняется. Что их не бросят. — Тихо, тихо, — негромко сказал следователь, обращаясь к темноте. — Скоро все закончится. Слова прозвучали глупо. Он не умел говорить с собаками так, как Геля. Но они, кажется, поняли. Возня стихла. Время тянулось бесконечно. Макс считал про себя секунды, минуты, пытаясь отогнать мысли о том, что могло случиться с Вишневской наверху. О том, что те, кто устроил этот ад, могли вернуться. О том, что скорая могла заблудиться в этих развалинах. Но когда до его слуха донесся приглушенный вой сирены, он выдохнул. Успели. Шаги в коридоре послышались через несколько минут. Сначала быстрые, легкие — Ангелина. Потом тяжелые, уверенные — несколько пар ног. В свете мощных фонарей появились фигуры в форме: двое медиков с носилками, за ними — двое в штатском, явно из тех, кого Леша отправил на подмогу из отдела. — Сюда, — скомандовал Максимов, указывая на Олега. — Осторожно, он в тяжелом состоянии. Множественные гематомы, возможно внутренние кровотечения, истощение. Дышит самостоятельно. Медики, не тратя времени на вопросы, склонились над Олегом. Через минуту его уже грузили на носилки, укрывали термоодеялом, ставили капельницу. Куртка вернулась к владельцу. — А с собаками что? — спросил один из прибывших, оглядывая клетки. — Ветеринары едут, — ответил Максим, одеваясь и возвращая оружие на предохранитель. — Должны быть с минуты на минуту. Пока просто… не трогайте их. Не пугайте. Лучше осмотрите остальные помещения. Геля, запыхавшаяся после бега, стояла рядом, вцепившись инстинктивно в его руку как во что-то надежное и знакомое. Она дрожала — то ли от холода, то ли от пережитого скачка адреналина. — Он выживет? — спросила она, глядя, как Олега уносят к выходу. — Выживет, — уверенно сказал Максимов. — Теперь выживет. Ты слышала, он дышит сам. Это хороший знак. Она кивнула, но дрожь не унималась. Максимов обнял ее за плечи одной рукой, притянул к себе. Вторая смахнула снег с длинных волос на спине. Просто так, не думая. Просто чтобы согреть. И Вишневская не отстранилась. Наоборот, прижалась сильнее, уткнувшись лицом в его плечо, зарылась носом куда-то в горло мужской водолазки. — Ты как? — спросил он тихо, почти в макушку. — Я… я не знаю, — призналась брюнетка. — Я так рада, что он жив. Что мы успели найти это место. Но эти собаки… Макс, их так много. И некоторые… некоторые уже не дождутся. — Те, кто могут, дождутся, — твердо сказал он. — Ветеринары будут здесь с минуты на минуту. Мы сделаем все, что сможем. А тех ублюдков, кто это сделал… Мы обязательно накажем. В подтверждение его слов откуда-то сверху донесся новый звук — рокот двигателей, несколько машин одновременно. Подкрепление прибывало. Максимов отпустил Ангелину, но только чтобы взять ее за руку. — Пойдем. Встретим ветеринаров. И будем думать, что делать дальше. Но теперь, — он обвел взглядом клетки, — теперь мы знаем, где искать. И у нас есть живой свидетель. Это только начало. — Я пойду с тобой. И я буду говорить с ними, с ветеринарами. Я знаю, как обращаться с такими собаками. Им нужен кто-то, кому они доверяют. Они привыкли к моему запаху. Не скалятся. Хотя бы попытаться меньше травмировать… — Ты удивительная, Вишневская, — сказал Максимов, и в его голосе не было ни капли иронии. Только искреннее, теплое восхищение. Она слабо улыбнулась в ответ. — Пошли. Нас ждут. И их, — девушка кивнула в сторону клеток, — тоже. Они двинулись к выходу, оставляя позади подземелье, полное боли и страданий. Но теперь там, во тьме, зажглась надежда. И это было только начало.