8. Чистильщики

Склад №7 находился в такой глубокой промзоне, что даже крысы сюда добирались неохотно. Ржавые ангары, покосившиеся заборы, горы спрессованного снега, в котором угадывались очертания брошенной техники. Место, где город постепенно сдавал позиции пустоте и забвению. Внутри одного из ангаров горел тусклый свет — несколько переносных ламп, развешанных по стенам. Морозный воздух здесь, под крышей, был пропитан запахами машинного масла, металлической стружки и чем-то сладковато-приторным — то ли дешевым освежителем, которым тщетно пытались замаскировать въевшуюся вонь, то ли химией, которую использовали для обработки чего-то, что не должно было оставлять следов. Трое мужчин в темной униформе без опознавательных знаков работали молча и слаженно. Их движения были отточены до автоматизма — чувствовалась выучка, привычка действовать в условиях, когда каждая минута на счету. Двое сворачивали толстые кабели, укладывая их в пластиковые контейнеры с маркировкой, которая ничего не говорила непосвященному. Третий — плотный, с короткой стрижкой и глазами, в которых не читалось ничего, кроме холодной сосредоточенности — медленно обходил помещение, водя лучом мощного фонарика по углам, по стенам, по бетонному полу. На его куртке, там, где у военных обычно крепятся нашивки с именем и кровью, темнело выцветшее пятно — от недавно сорванного шеврона. Но даже сквозь грязь и потертости угадывались очертания буквы «Ц» и цифры «5», оставивших след. Сорвали второпях, но не настолько, чтобы оставить улику. Просто хотели обезопасить себя от случайностей. — Чисто, — бросил один из рабочих, закончив с кабелями. Голос его звучал глухо в пустом пространстве ангара. — Ни документов, ни техники. Мы успели. Часа за три, не больше. — Не совсем, — отозвался третий, тот, с фонариком. Он остановился у стены, где на бетоне темнело что-то, не смытое даже после тщательной уборки. Пятно. Темное, въевшееся в пористую поверхность. Человеческая кровь, которая всегда оставляет след, даже если тереть ее сутки напролет. — Агапов-то ушел. С флешкой. При этих словах двое рабочих замерли. Переглянулись. В их глазах мелькнуло что-то — не страх, но близкое к тому. Знали они этого Агапова. Знали, что он успел увидеть слишком много. — Найдут, — равнодушно пожал плечами первый, но в его голосе проскользнула нотка, выдающая напряжение. — Зачистка сделана. Склад чист. Все, кто мог говорить, — он провел пальцем по горлу, и жест этот был таким обыденным, будто речь шла о прополке грядок, — того. — Не все. — Человек с фонариком достал спутниковый телефон, набрал короткий номер. Пока шли гудки, он смотрел на пятно крови, и в его памяти всплыло лицо Олега — обычное, не запоминающееся, с усталыми глазами человека, который слишком поздно понял, во что ввязался. — Докладываю. Объект законсервирован. Исполнители по адресу Вишневской провалились, взяты Полицией. Флешка, предположительно, у нее или уже у следствия. Агапов выжил. В трубке повисла тишина. Длинная, тягучая, как патока. А затем раздался голос — спокойный, чуть хрипловатый, с легким акцентом, который выдавал в собеседнике человека, проведшего много лет за границей: — Собаки? — Эвакуированы. Под наблюдением ветеринаров. Под охраной. Двадцать три головы, семнадцать живых. Остальные не дожили. — Жаль. Хорошие были псы. — Голос на том конце не выражал ни сожаления, ни злости. Только холодную констатацию факта. Так говорят о сломанном инструменте, о неудачном эксперименте. — Вишневская. Кинолог. Которая взяла флешку. — Она под защитой следователя Максимова. Ну, тот самый, из УБОПа. Жесткий, не коррумпированный. И — неудачно — бывший муж нашего эксперта. — Знаю. — Пауза. Слышно было, как собеседник затягивается сигаретой. — Лена Жарова. Хороший специалист. Жаль, что с другой стороны. Но ее все равно можно использовать. — Каким образом? — Посмотрим. — Голос стал чуть мягче, почти задумчивым, но от этого не менее опасным. — Проект «Цербер» не должен всплыть. Если всплывет — утонут многие. Слишком многие. Агапова нужно найти раньше, чем он заговорит. И эту флешку. — Следствие уже вскрыло координаты военной части. Вы же знаете… Они нашли подземные боксы. Ветеринары работают с собаками. Если кто-то из псов даст информацию по запахам… — Значит, время работает против нас. — В трубке щелкнуло — собеседник выдохнул дым. — Максимов. Подробнее. Что о нем известно? Человек с фонариком на мгновение задумался, собирая воедино все крупицы информации, что удалось добыть за последние часы. — Одинокий волк. После развода с Жаровой замкнулся. Работает на совесть, дружит с Леонидовым — мужем Жаровой, между прочим. Взяток не берет, на контакт с нашими не пойдет точно. Но у него есть слабое место. — Какое? — Совесть. И эта Вишневская, судя по всему, стала ему небезразлична. Быстро, за сутки. Та еще изворотливая сучка. Наши ребята, что напали на нее, успели прислать запись со вшитой камеры в карманы. Она бросилась в атаку, а потом он примчался и спас ее. — Человек помолчал. — Это не просто служебное рвение. Это личное. — Интересно. — В голосе зазвучало нечто похожее на одобрение, но от этого одобрения веяло холодом. — Значит, у него появился рычаг. Не он, так она. А она — гражданская, без подготовки. С ней проще. — Приказать? — Нет. — Резко, почти выстрелом. — Никакой самодеятельности. Мы и так потеряли двух исполнителей. Они молчат, но их взяли быстро. Слишком быстро. Значит, Максимов знает свое дело. — Пауза, во время которой слышно было только потрескивание сигареты. — Подключим Жарову. Через нее уберем. Аккуратно. Пусть думает, что помогает следствию. А мы посмотрим, куда поведет эта ниточка. У нее есть мотив. — Мотив? — Ревность, мой дорогой. Самая древняя и самая надежная движущая сила. Она наверняка терпеть не может эту Вишневскую. Пока — просто за то, что та рядом с Максимовым. Но если подтолкнуть… Если дать ей понять, что эта женщина — угроза не только ее самолюбию, но и ее безопасности… Или безопасности ее мужа. Леонидов, кажется, неравнодушен к подруге Вишневской? Осведомленности босса никто и никогда не удивлялся. — Екатерина Яшина. Да, есть контакт. Леонидов на нее реагирует. — Тем лучше. Семейная драма в отделе убийств — отличный фон для наших маневров. Займись. Через третьих лиц. Чтобы ни одной подвязки к нам. — Понял. — И еще. — Голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Зачистите все, что связано с проектом «5». Всех, кто работал напрямую с Агаповым. Чтобы даже костей не нашли. Это приказ. Никаких следов, никаких свидетелей. Чисто. — А сам Агапов? — Его оставьте мне. Лично. Я хочу с ним поговорить. Перед тем как… Он не договорил, но это было и не нужно. Связь прервалась. Человек с фонариком убрал телефон во внутренний карман куртки, еще раз оглядел пустой склад. Его взгляд снова задержался на темном пятне у стены. Здесь кинолога избили, а после выкинули в боксы, даже не думая, что кто-то обнаружит его раньше, чем сама смерть. Он вспомнил, как Олег кричал. Не от боли — от отчаяния. Когда понял, для чего на самом деле нужны его собаки. Интересно, думал ли он тогда, что успеет выбраться? Что флешка, которую он носил на шее, станет его единственным шансом? — Чистильщики приедут через час, — бросил он своим, и голос его звучал ровно, будто ничего не произошло. — Закончим здесь — и на объект. Нужно замести следы до того, как утреннее солнце поднимется. У нас мало времени. — А Жарова? — спросил один из рабочих, затягивая последний узел на мешке с оборудованием. В его голосе слышалось любопытство — смесь профессионального интереса и обычного человеческого. — Ей позвоним отдельно. Специально для нее у нас есть… скажем так, персональное предложение. — Человек усмехнулся, но усмешка не коснулась его глаз. — Женщины всегда уязвимы, когда дело касается их бывших. Особенно если эти бывшие нашли кого-то нового. А Жарова, судя по всему, еще не отпустила Максимова. Это наш козырь. Они вышли, погрузились в черный микроавтобус без номеров, с тонированными стеклами, и растворились в ночи. Склад №7 снова стал просто пустым помещением с запахом машинного масла и металла. И только слабый, почти неразличимый запах хлорки и чего-то еще, химического, напоминал о том, что здесь пытались скрыть. И о том, что скрыть удалось не все.

***

В кабинете №108 было тихо. Часы на стене показывали начало десятого, когда в дверь осторожно, почти робко постучали. Максимов поднял голову от бумаг, которыми был завален его стол. Глаза его покраснели от усталости, но взгляд оставался острым, цепким. Он не спал эту ночь почти совсем, но адреналин и привычка к внезапным ночным выездам держали его в тонусе. Мужчина изучал старые дела, связывался со старыми «друзьями», стараясь раздобыть еще хоть что-то. Геля, устроившаяся на диване с кружкой давно остывшего чая, вздрогнула и насторожилась. Пес, лежавший у ее ног, поднял голову, но не зарычал — учуял знакомый запах. — Войдите, — хрипло бросил Максимов. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Лена. Без своего обычного ледяного величия, без планшета и безупречного белого халата. В простом темно-синем свитере, который делал ее моложе и уязвимее, в черных брюках, с усталым лицом и растрепанными волосами, выбивающимися из высокого хвоста, которые вчера были уложены в идеальную прическу. В руках она держала картонную папку, перевязанную бечевкой. Сегодня она вдруг решила постучать… Забавно. Сама кроткость. — Максимов? — спросила она тихо, и в ее голосе не было привычной колкости. Только усталость и что-то еще — то ли тревога, то ли сомнение. Максим молча кивнул, не сводя с нее настороженного взгляда. Ангелина напряглась, но осталась на месте, не желая показывать, что присутствие этой женщины ее хоть как-то задевает. Хотя задевало. Еще как задевало. Она вдруг остро почувствовала, как неуместна здесь, в этом кабинете, где эти двое когда-то были парой. Как чужая. И это чувство кольнуло где-то под ребрами острее, чем она ожидала. Лена прошла к столу, осторожно, будто ступая по минному полю. Положила папку перед Максимовым. Не глядя на Гелю, не глядя на мужа, который, кажется, задремал на своем стуле у сейфа, уронив голову на сложенные руки. Леонидов дышал ровно, но даже во сне лицо его было напряженным — слишком много событий на двадцать четыре часа, слишком много проделанной ночью работы. — Полные результаты экспертизы, — сказала Лена, и голос ее звучал глухо. — Все, что смогла выжать за эти часы. — Она провела рукой по лицу, и Вишневская вдруг заметила, какие у нее тонкие, изящные пальцы. И какие темные круги под глазами. Она тоже не спала. Работала. И, судя по всему, работала не покладая рук. Максимов развязал бечевку, раскрыл папку. Быстро пробежал глазами по первым страницам, и Геля внимательно следила за его лицом. За тем, как менялось его выражение. Сначала — обычная сосредоточенность. Потом — удивление. А затем — то, отчего у нее самой сжалось сердце. Уважение. Искреннее, профессиональное уважение к работе, которую проделала эта женщина. К ее уму, к ее дотошности, к ее способности видеть то, что другие не замечают. Он поднял взгляд на Лену, и в этом взгляде не было ничего личного. Кажется. Только признание коллеги. Но Геля, наблюдавшая со стороны, почувствовала, как внутри закипает глухая, раздражающая ревность. Глупая. Нелепая. Она не имела никакого права на это чувство. Но оно было. И от этого становилось только хуже. Признаков собственничества раньше в себе не замечала точно. — Здесь написано про грунт, — сказал Макс, и в его голосе прозвучала та нотка, которую девушка уже слышала, когда он говорил о ее собственной работе с метаданными. Уважение. — Да. — Лена опустилась на свободный стул. — Ткань — спецзаказ, это мы уже знали. Но в микроскопических волокнах я нашла частицы грунта. Не местного. С юга. Смесь песка и краснозема, характерная для региона Кавказских Минеральных Вод. И не только. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Химические следы — то, что используют в некоторых частных военных лагерях за границей. Состав, который наносят на форму, чтобы она не сохраняла запахи. Для собак. Чтобы сбить след. Вишневская вздрогнула. Это было уже не просто совпадение. Это была система. И Елена нашла ключ. — Жетон, — продолжила Лена, и в ее голосе появились профессиональные нотки, словно она забыла, где находится и с кем говорит. — Титан, да, но гравировка сделана не лазером, а старым методом, ручным. Такие умельцы есть только в одном месте в городе — в мастерской при иконописной школе на Покровке. Старик, который там работает, делает это для узкого круга. Я нашла его. Через наших… знакомых, через базы. — Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Умею я находить людей, когда захочу. Знаешь же. Максимов смотрел на нее, и в его глазах читалось что-то сложное. Удивление? Благодарность? Тоска по тому, что когда-то было между ними? Геля не могла понять, и это непонимание разъедало изнутри. Она точно встала сегодня не с той ноги. Отвратительное ощущение. — Ты работала все это время? — спросил он, и голос его прозвучал мягче, чем обычно. Намного мягче. — А ты думал, я спать пойду? — усмехнулась женщина, и в этой усмешке не было яда. Только усталость и, кажется, боль. — Это дело пахнет так, что я не усну, пока не пойму, чем. Слишком много совпадений. Слишком много денег. Слишком много… — она запнулась, — слишком много всего. Она помолчала, собираясь с силами. Геля видела, как дрожат ее руки, как она сжимает их в замок, чтобы скрыть эту дрожь. И почему-то это человеческое, уязвимое движение задело ее сильнее, чем вся ледяная надменность предыдущих встреч. — Мастер сказал, что заказ делал мужчина средних лет, без особых примет, но заплатил наличными. Много. И забрал партию из двадцати жетонов. Двадцать, Макс. Я перепроверила. Двадцать штук. Разных номеров, но в одной стилистике. «Цербер», проекты с первого по пятый. И еще пятнадцать без номеров — заготовки. — Двадцать, — эхом отозвался Максимов. — Проект «Цербер». Двадцать жетонов. Двадцать собак? Или двадцать человек? — Или двадцать и тех, и других, — тихо сказала Геля с дивана, и все взгляды обратились к ней. — В каждом проекте — свой номер. Мы нашли «5». Значит, есть как минимум четыре до этого. И пятнадцать заготовок — значит, они планируют продолжать. Это не просто банда. Это фабрика. Конвейер. Лена впервые за все время посмотрела на нее прямо. Взгляд был сложным — смесь профессионального уважения, женской ревности и чего-то еще, что сама Жарова, наверное, не могла бы назвать. Геля выдержала этот взгляд, не отвела глаз. В конце концов, они обе были профессионалами. Упрямыми. Обе хотели разобраться в этом деле. Остальное могло подождать. — Она права, — нехотя признала Лена, и в ее голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — И это только верхушка. Если Агапов заговорит… — Она перевела взгляд на Максимова. — Он в сознании? — Пока нет. Но врачи говорят, что скоро должен очнуться. Лена кивнула, собралась уходить, но у двери задержалась. Ее рука легла на холодную металлическую ручку, но пальцы не сжались. Она стояла, глядя куда-то в коридор, и в ее спине было столько напряжения, что казалось — немного, и она сломается. — Макс, — сказала она, не оборачиваясь. — Будь осторожен. Если они поймут, что мы подобрались близко… — Она замолчала, подбирая слова. — Что? — Они начнут охоту. На всех, кто причастен. — Эксперт обернулась, и в ее глазах блеснуло что-то, похожее на страх. Настоящий, живой страх, которого Ангелина в ней не ожидала увидеть. — На меня. На Лешу. На нее, — кивок в сторону Гели, будто та была всего лишь мебелью. — На тебя. Они не остановятся. Они убирают свидетелей. Всех. До одного. — Я знаю, — спокойно ответил Максимов. В его голосе не было ни страха, ни сомнения. Только холодная, твердая решимость. Лена смотрела на него долгую секунду. В ее взгляде смешались годы общей истории, боль разрыва, усталость и… что-то похожее на гордость. За него. За то, каким он остался. Каким стал. Потом она перевела взгляд на Вишневскую. В нем не было тепла — слишком рано, слишком больно. Но не было и прежнего льда. Только усталость и, кажется, что-то похожее на смирение. — Береги ее, — сказала она тихо. — Она теперь тоже в списке. И вышла, прикрыв за собой дверь так осторожно, что щеколда даже не лязгнула. Ангелина смотрела на дверь, за которой скрылась Жарова, и чувствовала, как в груди ворочается тяжелый, липкий ком. Не страх. Не ревность. Что-то другое. То, как Максимов смотрел на бывшую жену, когда она говорила о своей работе. То уважение в его глазах. Та мягкость в голосе, которой она у него почти не слышала. Это было… больно. Глупо, по-идиотски, но больно. Она перевела взгляд на Макса. Он сидел, уткнувшись в папку, перелистывал страницы, и на его лице застыло то самое выражение — сосредоточенное, профессиональное. Но Геля уже научилась видеть то, что скрыто. Видела, как дрогнули его пальцы, когда он брал бумаги. Видела, как напряжены плечи. Видела, что он тоже чувствует этот разговор. Тоже переваривает. — Она хорошо поработала, — сказала девушка тихо. Не вопрос. Констатация. Проверка. Максимов поднял на нее взгляд. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Осторожность? — Да, — ответил следователь коротко. — Она умеет. Геля кивнула, отводя взгляд. Взяла остывший чай, сделала глоток — горький, противный. Поставила кружку обратно. — Вы долго были вместе? Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие. Максимов замер. Его челюсть сжалась, желваки заходили ходуном. — Пять лет, — ответил он после паузы. — В браке. До этого — еще два. — Много, — тихо сказала Вишневская. И вдруг почувствовала себя ужасно чужой. Здесь, в этом кабинете, с этими людьми, которые знали друг друга годами, у которых была общая история, общая боль. А она… она была просто случайностью. Девушкой с петрушкой, которая вляпалась в криминал. Максимов смотрел на нее. Долго, пристально. Потом отложил папку и повернулся всем корпусом. Понял. — Геля. — Голос его звучал низко, серьезно. — То, что было у меня с Леной — это прошлое. Мертвое прошлое. Там нет ничего, кроме привычки и боли. А ты… — Он запнулся, подбирая слова. — Ты здесь. Сейчас. И это единственное, что имеет значение. Брюнетка подняла на него глаза. В них плескалось что-то — надежда, неуверенность, желание верить. — Откуда ты знаешь? — спросила она тихо. — Что это не повторится? — Не знаю, — честно ответил он. — Но я знаю, что чувствую, когда ты рядом. И с Леной такого никогда не было. Пес, лежавший у ног Гели, поднял голову и ткнулся носом в ее ладонь. Теплый, живой, настоящий. Его жест был проще и понятнее любых слов. Ангелина запустила пальцы в его шерсть и посмотрела на мужчину. В его глазах не было нежности — было что-то другое. Жесткое, прямое, без прикрас. То, что она ценила больше всего. Честность. — Хорошо, — сказала Геля. — Тогда работаем дальше. Максимов кивнул, и в уголках его губ дрогнула усмешка. — Работаем. В кабинете снова повисла тишина. Леонидов едва слышно всхрапнул и перевернулся на другой бок, опуская щеку на спинку стула, что-то бормоча во сне. Геля смотрела на Максимова, склонившегося над бумагами, и думала о том, что только что произошло. О его словах. О том, как он смотрел на нее. О том, что между ними было — и будет. Это пугало. Но это же и давало силы. За окном выла сирена. А в кабинете №108, среди кип бумаг, остывшего чая и усталых людей, зарождалась та самая тишина, которая бывает только перед бурей. Тишина, в которой слышно, как бьются сердца. И как скребутся те, кто хочет выжить. Пёс вздохнул и закрыл глаза. Он знал: пока его люди вместе, все будет хорошо. Как бы ни выли сирены за окном.

***

Лена вышла в коридор и прислонилась спиной к холодной стене. Дышала тяжело, рвано, будто только что пробежала марафон. Пальцы дрожали, и она сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли. Физическая боль отрезвляла. Возвращала в реальность. Она ненавидела это чувство. Чувство, когда все внутри разрывается на части, а ты должна выглядеть спокойной, собранной, профессиональной. Она так привыкла к этой роли, что уже и сама не знала, где заканчивается маска и начинается настоящее лицо. Может, его и не было уже давно. Может, она просто забыла, какая она настоящая. Жарова закрыла глаза и позволила себе на мгновение провалиться в прошлое. Они познакомились в академии. Максим был старше на курс, уже тогда — высокий, угловатый, с вечно взлохмаченными волосами и острым, цепким взглядом, который, казалось, видел все и всех насквозь. Она — дочь начальника оперотдела, отличница, красавица, которую все называли «ледяной королевой» за ее способность держать лицо в любой ситуации. Он был единственным, кто не обращал внимания на ее статус. Он просто смотрел на нее, и в этом взгляде не было ни подобострастия, ни вызова. Только интерес. Чистый, живой интерес. Она влюбилась в него, кажется, в тот момент, когда он впервые улыбнулся ей — небрежно, чуть насмешливо, словно говоря: «Ну что, королева, спустишься с трона или так и будешь сидеть на своем ледяном престоле?» Она спустилась. И это была самая большая ошибка в ее жизни. Потому что Максимов оказался неидеальным. И она не могла с этим смириться. Его неидеальность была не в том, что он опаздывал на свидания или забывал о годовщинах. Она могла бы простить это. Его неидеальность была глубже. Она была в том, что он жил по-другому — не так, как она привыкла. В его мире не было четких правил, расписаний и планов. Только интуиция. Только то, что он называл «чутьем». Макс мог сорваться в два часа ночи, чтобы помочь незнакомому человеку. Он мог исчезнуть на два дня, не объяснив причины. Он мог поставить на кон все — карьеру, репутацию, жизнь — ради того, что считал правильным. И это бесило ее. Бесило до зубного скрежета. Идеальная дочка начальника оперотдела должна была быть с идеальным мужем. А он был всем, кроме этого. Оказалось, что огонь, который ее привлек, сжигает все вокруг. Максимов не умел быть удобным. Он не умел играть в игры, которые требовала система. Он не умел прощать. Он не умел кланяться. Он не мог смотреть, как несправедливость побеждает, даже если эта несправедливость была выгодна начальству. И когда его начали выдавливать, когда пошли первые скандалы, первые выговоры, первые ночи без сна в кабинете с папками, которые он не мог закрыть, потому что знал — там чья-то жизнь, и ее надо спасти — Максим не выдержал. Не система его сломала. Он сломал себя сам. Водка, увольнение, еще больше водки потеря ориентиров. И вместе с этим — потеря всего, что они строили. Лена не смогла. Она хотела помочь, но ее помощь была — «давай тихо, давай осторожно, давай подождем, и все наладится». А он не умел ждать. И не умел быть тихим. Она не могла смотреть, как рушится то, что она считала идеальным. Она не могла принять его неидеальность. Потому что неидеальность в ее картине мира была слабостью. А слабость не прощалась. Ей нужен был кто-то ровный, понятный, предсказуемый. И она нашла его. В Леонидове. В том, кто никогда не будет гореть так ярко, чтобы в конце концов не сгореть дотла. Но иногда, особенно в те редкие минуты, когда она оставалась одна, Лена позволяла себе честно признаться: она не жалела, что ушла. Она жалела, что не смогла остаться. Что оказалась слишком слабой, чтобы выдержать его падение. И что теперь, глядя на него рядом с этой девушкой, которая пахнет слабо псиной и свободой, она чувствует не ревность — она чувствует зависть. Этой девушке не надо было спасать Максимова. Она просто стояла рядом. И он не падал. И это было больнее, чем любой разрыв. Телефон в кармане завибрировал. Жарова вздрогнула, выныривая из воспоминаний. Незнакомый номер. Она хотела сбросить, но что-то остановило ее. Какая-то странная, липкая тревога. Палец нажал на зеленую иконку. Приняла вызов. — Слушаю, — сказала женщина, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и двинулась к своему кабинету. — Доброе утро, Елена Николаевна, — раздался в трубке спокойный, чуть хрипловатый голос с едва заметным акцентом. — Вы ведь ждали этого звонка? Я подозревая, что ждали. Лена замерла. Сердце пропустило удар. Она инстинктивно нажала кнопку записи разговора, понимая, что это может быть важно. Или опасно. Или все вместе. Ладонь легла на ручку двери, открывая ее и затем плотно закрывая. — Кто это? Что вам нужно? — спросила она, и в ее голосе зазвенел лед. — Не важно, кто я. Важно то, что я знаю о вас все. О вашей работе. О вашем муже. О вашем бывшем муже. И о той девушке, которая сейчас пьет чай в его кабинете. Лена сжала телефон так, что побелели костяшки. Она уже знала, что последует дальше. Знала, потому что уже раньше была в такой ситуации. Когда-то. Из-за подброшенной — вот ирония — флешки от старого друга. И сейчас ощущение создавалось то же самое — она чувствовала, как мир рушится вокруг. — Что вам нужно? — повторила эксперт, опускаясь тяжело на свой стул, и голос не дрогнул. — Всего лишь немного помощи. Вы ведь хотите, чтобы это дело раскрылось без потерь? Хотите быть героиней? Или, может быть, хотите, чтобы ваш бывший муж наконец-то понял, кого потерял? — Не играйте со мной, — сказала женщина, и в ее голосе появилась сталь. — Я не та, кого можно купить дешевыми провокациями. — О, я и не собираюсь вас покупать, Елена. Я просто предлагаю… обмен. Вы даете нам информацию о ходе следствия. А мы… мы делаем так, чтобы ваш муж остался жив, а вы — получили кусочек своей славы. — Что? — Лена подскочила с места, и папка с документами упала с края стола на пол, разлетаясь листами. — Вы угрожаете Леше? — Мы не угрожаем. Мы констатируем факт. Ваш муж сейчас выехал в направлении больницы. Охрана там — два человека. Сменяются каждые четыре часа. Уязвимых мест — масса. Мы можем войти туда в любой момент. И выйти. С вашим мужем или без него. Выбирать вам. Лена молчала. В голове лихорадочно метались мысли. Леша. Леша, который еще недавно дремал за своим рабочим местом. Ее Леша, который, несмотря на все сложности их брака, был единственным, кто принимал ее такой, какая она есть. Кто не пытался ее переделать. Кто просто был рядом. Кто любил ее за то, что она есть. — Что я должна делать? — спросила Жарова тихо, уже раздумывая над тем, что сперва стоило проверить его слова об отъезде Алексея из участка. — Умная женщина. — В голосе собеседника послышалось удовлетворение. — Пока ничего сложного. Просто держите нас в курсе. Каждая новая улика, каждый шаг следствия, каждый разговор, который вы услышите в отделе. Особенно все, что касается Максимова и его новой подружки. Нам нужно знать, когда они соберутся поехать в следующий раз. — А если я откажусь? — Тогда ваш муж не доживёт до вечера. А вы будете знать, что могли его спасти, но не захотели. — Пауза. — Подумайте, Елена Николаевна. У вас есть час. Перезвоню с другого номера. Связь прервалась. Лена стояла, глядя на телефон, и чувствовала, как внутри все обрывается. Она посмотрела на дверь своего кабинета, за которой остались Максимов и та, другая. Потом на часы. И на телефон, где горел в журнале вызовов номер незнакомца. Она могла бы пойти и все рассказать Максу. Но тогда велик шанс, что эти люди и правда разберутся с Лешей. — Прости, Макс, — прошептала она. — Прости, Леша. Она закрыла глаза, и под опущенными веками запекли непролитые слезы.