День 27.

Милена действительно не была приверженцем порки. Она была убеждена, что это средство эксклюзивное для исключительных случаев. Как неприкосновенный запас, которым нельзя пользоваться всуе. И сложилось это убеждение в детстве, когда папочка демонстрировал прямо противоположную позицию. Ее отец был уверен, что нет ничего лучше хорошей порки для вразумления провинившихся — и слуг, и собственных отпрысков. Из конюшни то и дело доносились стоны и крики. Совсем маленькую малышку отец приносил в конюшню на руках и оставлял там, чтобы смотрела на наказания. Милена плакала, когда конюх сек розгами мальчишку-служку, уронившего поднос, или матушкину горничную, нечаянно дернувшую хозяйку за волос, делая утреннюю прическу. — Господин Хорн, не надо! Хватит, пожалуйста! — вопил паренек. Конечно, старший конюх — никакой не господин, но Хорн, который сек всю прислугу и домочадцев, был на особом счету, и все подлизывались, желая умаслить и умилостивить конюха. — Да как же хватит, Кристен? Мы с тобой только начали, — добродушно бубнил силач, охаживая розгами детское тело. — Вон, и следов-то почти нету. А велено сечь до крови, чтобы впредь неповадно было. — Дядюшка Хорн, миленький, помилосердствуй, — взвизгивала горничная. — Это, ты, девка, зря… — ответствовал конюх. — Зад у тебя пышный. Его сечь и сечь. А милости ты у Богов проси али у хозяйки. Мое дело — маленькое. Хотя с таким объемом работы, пожалуй, что большое. — Больно, дядюшка Хорн, больно! — изо всех сил визжала горничная. — Вестимо, что больно. А ты не дури! Тебя на какую работу поставили!.. Благодарна должна быть! Небось, хозяйка-то проверит, как тебя высекли. А ну, как останется недовольна?! Взрослые тоже кланялись Хорну. — Будьте здравы, господин Хорн. Не побрезгуйте угощением… Взрослых пороли плетьми. А то и кнутом. И хотя Хорн не велся, вроде бы, ни на что, но надежда у всех теплилась, что все же принимает во внимание их внимание, и достается им послабее, чем могло бы… Когда на конюшню отец отослал брата и велел идти с ним, у Милены слезы сразу на глазах закипели. А брат одернул: — Не смей плакать! Не поломойка какая-то! Держи себя в руках! И Милена на самом деле постаралась не плакать, когда секли брата. А тот лишь бросил Хорну: «Сорок розог», заголился, лег на лавку, вцепился в край побелевшими пальцами и молчал.

***

А когда Милена подросла, ее и саму отец и матушка стали отправлять на конюшню. И чааасто… Не так посмотрела… не то сказала… опять волосы растрепались… снова штаны нацепила — и как в штанах книксен делать думаешь… в который раз тебя на тренировках ратников застали… Поначалу десять розог, потом двадцать, потом и сорок… Хорн маленькой хозяйке благоволил. Но сек не жалея. Ежели господам результат не понравится, так они и по новой пришлют девчонку под розги… Милена урок брата запомнила. Сперва не удавалось стерпеть порку без слез… Но девочка старалась. — Вашу сестру наказывать почти не приходится, — говорил отец. — А вы на розги напрашиваетесь регулярно. Если не понимаете, как должна вести себя благовоспитанная барышня, вас приходится учить, как собак на псарне. Пока не научатся порядку. Сорок розог! Бегом! Сестра у Милены была трепетная и нежная. Порку боялась до обмороков. Мамина радость, папина надежда. Образец благопристойности и утонченного вкуса. Милена сестру любила, но считала, что им не по пути. Конюшня встречала привычным полумраком. Лошади фыркали, жевали сено, переступали ногами… Хорн чинил упряжь… — Барышня! Никак опять?.. — Хорн, ты не сердись, — улыбается Милена. — Я у тебя, наверно, чаще всех бываю?.. — Да, уж, барышня. Даже братец ваш реже попадает. Есть тут пара озорников… но их силком ко мне волокут. А вы… Ложитесь, раз так… Чего уж там? Милена привычно стягивает штаны и устраивается на лавке, привычно загоняя страх в самую глубину, где его никто не заметит. Вытянуться… Руками ухватиться за край… Несколько глубоких вдохов… Всё… готова. Хорн удрученно вздыхает: — Еще с прошлого раза следы-то не сошли… Милена хмыкает. – Это ничего. Это мне на пользу, – и никому не ведомо, что ирония в голосе подразумевает совсем не то, чем кажется. Свистит розга… Боль… боль не надо встречать в штыки… Боль не надо отталкивать… Ее надо впускать в себя, пропускать насквозь, дать ей впитаться, разлиться по телу и уйти в космос… Удар… принимаем, пропускаем, дышим… Не забывать дышать… Поймать ритм… Свист… удар… боль… приняли… пропустили… вдох… Нормально. Кожа горит. Ерунда. Пускай. Милена собирается быть боевым магом. Боль должна стать привычной. Милена пробовала прижигать и резать кожу — проверяла выдержку… Руки отчего-то легче переносят боль, чем задние полушария… В академии, говорят, каждый вечер секут… Она выдержит… Даром, что ли, тренируется? Свист… удар… боль… Приняли… пропустили… вдох… Милену качает на волнах боли… Уносит куда-то… Что? Всё? Как-то быстро сегодня… Милена возвращается сознанием в конюшню. Ворчит Хорн. Лошади фыркают, шумно вздыхают, жуют сено, переступают ногами… Полутьма… — Спасибо, — говорит Милена. — Ты надежный друг. Она сползает с лавки, поднимается, натягивает одежду, не морщится, держит лицо… Она обязательно станет боевым магом. Вот только исполнится ей двенадцать… Она обязательно сбежит и поступит в академию. И никто не сумеет ей помешать.