Часть 1

Сон сходит рвано, но неумолимо — напрасно цепляется старая Аяна за обрывки тепла, за безмятежность — отходит, беспощадно отходит. Открывает глаза Аяна, темнота непроглядна, но что-то же разбудило? К ночи, конечно, тепло вынесло из дома, но к холоду Аяна привыкла, не он её разбудил, не он, а что же? Знает ответ старая Аяна. Ещё не прислушалась, а уже знает. И точно! За тонкой занавеской, дом на две части делящей, всхлипывает Денеш. Не первую ночь слышит его всхлипы Аяна, не первую ночь будит он её, спать не даёт. На редкость гузыня! В кого только? Явно не в отца — Аяна помнит, прекрасно помнит, как тих был Тамаш, как редко он плакал, и всегда был крепок. Крепок да крепок, а кого в дом привёл? Без роду, без племени, телом слаба, лицом бледна, всё колупается, неумела! В неё Денеш, тут всякому королобу ясно! Всхлипывает и всхлипывает! Духу не хватило у Аяны гнать такую невестку, а сейчас и точно не погонит — зима, у девки дитё. Да и какое бы ни было, а всё же — есть в нём кровь Тамаша, всё отрада. Когда ещё вернётся Тамаш? С осени ушёл за реку с охотниками на заработок, разделил их теперь лёд, и хотя тревожится старая Аяна за сына, а всё же горда: не всякий за реку на всю зиму уходит, а Тамаш ушёл, семью хочет во благе держать, себя не жалеет. Правильно воспитала его Аяна, хоть и боялась всегда, что без отца, в таком же заречном походе сгинувшего, станет Тамаш шлындать, дела никакого не зная! Видала таких Аяна, много видала. Всхлипывает маленький Денеш, старая Аяна сжимает зубы. И чего Марийка не может дитё успокоить? Какая же мать она, если и на такое не годится? Да на что эта Марийка годится-то? Хлеба испечь без того, чтоб пересушить его или пересолить, и то не может. Но ночь коротка зимой. Аяна решает оставить ссоры до утра. Рассвет уж скоро, а зимой он особенно тяжёл, и крепнет ещё у земли холодом, и в доме студено, а всё же шевелиться надо. О хлопотах завтрашних думает Аяна и легче ей. В делах, в труде ей всё привычнее. А так, как проснётся в доброте, так и понимает: хорошо они живут. Пусть Марийка, пусть Денеш — ничего, дом добрый, Тамаш молод и весел, а молодость на то и дана, чтобы учиться, у Аяны сил ещё много — подсобит, перехватит дело! Так и спать легче, но сон тревожный, тяжёлый. Неладное что-то, жмёт в груди, спать не даёт, лишь морок наводит. С боку на бок ворочается старая Аяна и всё отчётливее слышит, как уговаривает Марийка не плакать сына. «Гузыня и неумёха! Вот же угораздило!» — злобится Аяна, да сама стыдится от этой злобы. *** –Он плакал, — в голосе старой Аяны раздражение. Она не от природной гневливости раздражается, а от усталости. Сон ей нужен, а как тут выспишься? –Прости, — Марийка опускает голову. Она всегда ведёт себя так, будто в чём-то виновата перед старой Аяной. Она никогда не смотрит ей в глаза, всегда прячет лицо, всегда как скована. И за это старая Аяна её презирает, пожалуй, даже больше, чем за неумелость, отсутствие рода и племени. Неумелость легко сменить, если только захочешь. Род и племя вторичны — не всем дано в семье уважаемой родиться, да имя семьи сохранит. Но вот за неумение в глаза взглянуть, за повинность неизвестную, за вечную скованность… Не прощает того Аяна. Её иначе воспитывали, научилась она выгрызать себе место, себя защищать научилась, а позже и Тамаша. Только раз поднял на неё руку её муж, а она его так отходила сама, что он до смерти слова ей грубого не сказал. Смерть, впрочем, скоро пришла. Пришлось Аяне — молодой ещё — с сыном малым против всех бед остаться. И смогла же! а теперь, глядя на Марийку, прикидывает Аяна: сможет ли Марийка сама справиться? Сумеет ли и дом отстроить, и себя с дитём прокормить, если придётся, и мужиков из числа негораздков и облудов отвадить? Знает Аяна что нет, тем и раздражена. –Унимать научись! — цедит Аяна, разглядывая Марийку. Бледная, худая, неловкая, угловатая…чего Тамаш в ней нашёл? –Да, — коротко шепчет Марийка, и, не глядя, отворачивается к столу, где до того замешивала тесто. Старая Аяна проходит мимо, короткий взгляд бросая. Видит она — снова соли много положено, но молчит, не у всех всё сразу получается, чего уж! Если Марийка с малых лет приучена к подобному труду не была, пусть учится теперь, на ошибках да на советах, а клевать её под руку Аяна сейчас не станет. Во всяком случае, старой Аяне хочется верить в это. Но не выдерживает: –Куда ж ты масло льёшь?! Вздрагивает Марийка. Руки дрожат, сразу уверенность всю потеряли. Не знает она ещё вины своей, но голову уже опускает, заранее признаёт неправоту. –Вот же божедурье! — ругается Аяна, отталкивает Марийку в сторону и несколькими сильными и ловкими движениями обминает тесто по-заученному. –Я только чуть-чуть, — шепчет Марийка. –Корове масло-то надо! — мрачнеет Аяна, ловко отхватывает от холодного белого бруска кусок, на глаз примеряя, сколько на тесто надо, затем берётся за нож и крошит масло в мелкие куски. — Учу тебя, учу! Черствеют пироги-то! Тьфу… что слово, что игла! Старая Аяна поправляет дело, поворачивается к Марийке, чтобы смягчить свой гнев каким-нибудь словом, но снова заходится всхлипом Денеш. Мрачнеет Аяна: –Уйми дитё! Хлюздит как баба! Губы у Марийки дрожат, вот-вот заплачет, закрывает лицо руками, стыдится своего бессилия. «Плохо ей…» — с запоздалым стыдом понимает Аяна, но сама не терпит брехливости лишней, и спрашивает строго: –Ну чего разгузынилась вслед за дитём? Научишься ещё, внимательнее надо! –Унимала уже! — в отчаянии вскрикивает марийка. Плевать ей на пироги. Другое в её сердце. — Унимала, но никак…никак. Цепенеет старая Аяна, но лишь на мгновение, спохватывается быстро, мгновение — и твёрдо идёт она уже за тонкую занавеску. Там половина сына и его семьи, и там не была Аяна с самого дня свадьбы, не хозяйка она там — таков обычай. Редко видит старая Аяна Денеша. Мал он ещё, а уже не чует она в нём силы. Слабый какой-то, плачет, всхлипывает, мало ест… Но сейчас она проходит на половину, что уже не её и берёт Денеша на руки. Он весь горит. Его глаза прикрыты. Не спит, просто больно смотреть ему на свет, по лбу и рукам видит Аяна красные плоские пятна. Старая Аяна укладывает безвольного Денеша на постель, прикрывает его одеялом. Её трясёт, но она заставляет себя держаться, и всё же тихо и мрачно спрашивает: –Чего ж ты не сказала, что он болеет? Марийка позади неё. Мнётся, прячет глаза, плачет: –Было такое…я думала, жар спадёт. Я ему ивовые листья с брусникой и мёдом толкла. Так и сходило прежде! –Вот ты…дура негораздая! — шипит Аяна. Ей хочется сказать и хлеще, но толк ругаться? Время уходит. И сколько уже ушло из-за этой трупёрды? Впрочем, какую ночь уже всхлипывает Денеш? Но Аяна прежде терпела и не думала зашипеть на Марийку, а следовало бы не ограждаться, а научить, помочь, подхватить. –Ему ночью было легче! — Марийка пытается спастись от правды. –Да у него лихая! — старая Аяна не сдерживает крика. Марийка испуганно приседает, её трясёт. Рот дурочки кривится, она мелко-мелко вздрагивает. Старая Аяна, однако, не обращает на неё внимания. Не до того. Денеш, конечно, и хлюздь, и нет в нём силы, но он всё-таки несёт в себе кровь Тамаша. –За сыном смотри, — сурово велит Аяна, — а я скоро вернусь. Мгновение, и нет Аяны. Выметнулась из дома с ветром, лишь завернулась теплее, но даже голову не покрыла — не берёт мороз Аяну, да ещё в кладовую скользнула, взяла окорок добрый, в чистые тряпицы завернула. Не помогло, конечно — добрый окорок всегда мясом пахнет, а если сберегают его на зимний день, то сберегают ведь в чесноке, молотом перце и травах. Значительный дар, но что делать, если Гальне меньше не берёт? *** Как находит зима, так надежда у всей их деревни на одну Гальне. Это весной да летом, и первую часть осени из города может добраться лекарь, а как прихватывает дороги, как река под лёд уходит спать, так на всё одна Гальне. Некоторые, впрочем, и в другие сезоны одной Гальне и верят — Гальне живёт долго, Гальне много знает, а ещё больше видела. Она знает и лихую. Лихая регулярно настигает их деревню. Что делать, если живут от земли они все? от неё зависят. Дадут боги урожай — будет здоровье и будет опора в теле, не дадут — к слабым придёт лихая. Но лето было добрым, ещё добрее была осень. И Денеш — первый, кто подхватил лихую, а Гальне знает, что лихая одна не ходит, она либо нескольких берёт, либо никого. А тут один. Один маленький ребенок, который никуда и не ходит от дома. И лихая? Но это она. Гальне видит приметную сыпь, трогает жаркий лоб и шею, слышит хрип, видит во рту белесые пятна, отмечает мелкую дрожь всего детского тела и то, как глаза не могут открыться от постоянных слёз. Это лихая. –Кто живёт в доме? — спрашивает Гальне. –Я, моя невестка Марийка и всё, — отвечает Аяна. Она сурова и собрана. Она готова действовать. Она не плачет. Гальне оглядывает обеих женщин. Те здоровы — это сразу видно, лихую не спрячешь, она и дитя, и старца, и в силе — всех берёт одинаково. А эти больными не выглядят. Тогда откуда болезнь дитя? И ещё — почему они, живя с больным ребёнком, не больны сами? Ну с Аяной ясно — её и верёвочный чёрт не возьмёт, Гальне помнит, что в одно время Аяна, не дрогнув, зарубила желавшего поживиться в кладовой молодой вдовы вора. А эта Марийка? Но здорова, здорова, и на деревне случаев иных нет! –Сколько болеет? — спрашивает Гальне с мрачностью. Она уже понимает кое-что. –С неделю, — шепчет Марийка. Ей страшно. Марийка выросла в краю, где ведьм и целительниц преследовали, но теперь она зависит от этой. –Чего не шла? — интересуется Гальне. — Ослепла совсем? Или кисельная? –Думала пройдёт…легчало, — Марийка опять готова расплакаться, как будто это может помочь. Если бы могла она открыть рот и сказать, что боялась Аяны, боялась её потревожит и ведьмы боялась, что легчало её сыну, и про лихую она не знала, не видела её, то женщины, быть может, и смягчились бы, но Марийка не может открыть рта и объясниться хоть как-то. «Удавлюсь!» — думает Марийка. Ей разом вспоминаются все недовольства старой Аяны, и все попытки Тамаша успокоить их. Она понимает как-то сразу и вдруг как смешна и ничтожна. И если стерпеть о себе одной она это могла, то теперь оказалось, что не только женой она оказалась дурной, но и матерью. Но её мысли никого не волнуют. Не до того. –Подклад ищи, — рубит Гальне беспощадно. — Без магии не обошлось. Кто-то зла желает. Именно дитю желает! –Опамятуйся! — взвивается Аяна, — дитё ж неразумное! Но Гальне мрачна: –И всё же — он отмечен. Вы не больны и никто не болен. А кто-то врагом вашим стал. Марийка хочет спросить, но до неё никому нет дела. –Перья ищи, землю, сушёную крапиву, ниток клубок…– советует Гальне. — Недавно было сделано. Недавно! Аяна оглядывается, словно в доме, хот и не богатом, но имеющем множество уголков и тайных, тёмных мест, что-то сходу можно найти. –К нам и не ходит никто, — теряется Аяна, но руки её уже тянутся к полкам и шкафчикам. Иголку в стогу сена проще найти, чем какие-то чужеродные куски колдовства на собственной кухне или в спальне, где есть кувшины, которые не используются; мотки ниток и клубки пряжи; приготовленные для хозяйских нужд сношенные вещи и тысяча и один предмет жизни. Гальне тоже в деле. Но Аяна бьётся за жизнь внука, а эта ведьма в азарте. Марийка сидит у сына, гладит его по голове, она не соображает и не понимает происходящего. Но ответ иногда приходит от тех, кто на этот ответ, кажется, и неспособен. –Да нету, нету! — старая Аяна уже ругается, — к нам никто и носа не кажет! Не ходят! Никто не ходит. Марийка вдруг поднимает голову: –Это так. Лидия только была на той неделе, а боле и никто. Гальне и Аяна замирают. Аяна ничего не знала о Лидии. Гальне же в триумфе. –Марийка, чего хотела Лидия? В голосе Аяны настороженная ласка, хотя ей хочется обрушиться со всем гневом на эту негораздую дуру! Вот видит же что ищут, стараются, а молчит! В самом визите Лидии ничего удивительного — она живёт по соседству, её мать и Аяна выручали друг друга, присматривая за детьми и помогая друг другу по хозяйству. Та тоже жила без мужа, его увела лихая, но недолго, в отличие от Аяны, мать Лидии не могла справиться со всем сама. –Он же тартыга! — удивилась Аяна, когда увидела нового мужа соседки. –Пусть пьёт, зато мне безопаснее, — отозвалась соседка. Так разошлось их понимание. Аяна и сама не против была второго брака, но выбирать себе вторым мужем тартыгу или шлынду не хотела, обуза ей была не нужна, но свободные и сильные хотели свою семью строить с начала, а не с обломков чужой. так что забыла Аяна о многом и не жалела — жизнь была тяжёлая, и гордилась Аяна, справляясь. Сейчас же пришлось вспоминать. –По-дружески зашла, — дурочка ещё не понимает. — Поговорить, познакомиться. Ага, Лидия. Не знавшаяся до того, долго не заходя, вдруг пришла дружить. –Марийка, — Гальне перехватывает мрачный взгляд Аяны, но не отвечает на него. Ей нужно другое, — а она тебе давала что-нибудь? –Гребень, — отзывается Марийка и тут медленно до неё доходит озарение. — Но это не перья…вы что, вы думаете?.. –Неси! — велит Гальне. — Аяна, а ты не знаешь, хотела Лидия с вами породниться? Аяна и хочет сказать что нет, но ведь это «нет» от незадумки. А если подумать, то захаживала долго Лидия, всё по хозяйству помогала, не просто же так? красивая она, Лидия, а всё же подлая душа у ней. видимо, разглядел то Тамаш, а Лидия поняла, перестала ходить. Много уж времени прошло, и вспоминает теперь Аяна запоздало, что Тамаш мрачен был, а до того — и Лидия как заплаканная ходила. А она и не спросила. А потом ушёл Тамаш на заработок первый и привёл с собой Марийку. –Ну вот, — кивает Гальне и берёт поднесённый Марийкой гребень. Гребень имеет удобную объемную ручку, да и сам работы хорошей. Но Гальне в азарте и легко швыряет она гребень об пол и наступает на него тяжёлым сапогом. Вскрик Марйики, вздох Аяны, визг костяной коробочки-ручки, всхлип Денеша… А по полу змеями ползут нитки, и с металлическим стоном выпадает иголка. Вот тебе и ответ. –Убью…– обещает Аяна и в глазах её плещет тьмой, — убью эту змею! Своими руками убью! Марийка в ужасе сползает на пол, обхватывает ноги Аяны: –Не надо! Не губи её! Осудят тебя, а мы без тебя пропадём! Я ни на что негодная, права ты! Спохватывается Аяна, криво усмехается: –Не боись, девка, вернётся Тамаш, там и поговорим. –Марийка, принеси нам из кладовой варенья. Да не торопись, — велит Гальне. На варенье местной ведьме плевать, просто дело должно быт решительным, а справить его можно с Аяной. *** –Спасти его можно, — говорит Гальне, — но только подклад хитро задуман. Видимо, желает Лидия извести дитя, надеется, что Тамаш вернётся и, узнав, что не сберегла она сына… –Ты к делу, — советует Аяна. Про домыслы ей неинтересно. –Вернётся болезнь. Я думала там перья, а там игла, видала? — Гальне тычет длинным пальцем в поднятый с пола подклад. Безобидные вещи соединила магия, а до того — ненависть. Змеёй надо быт, чтобы смерть дитю пожелать, но и на то пошла Лидия… –Что делать? — Аяна понимает, что Гальне не затеяла бы этот разговор без Марийки, если всё было бы просто. –Лихую надо отогнать навсегда. Но жизнь загубить легко, а вернуть…слушай, Аяна, правду мою. Она жестока, правда-то, но уж что есть. Жизнь нужна. Жизнь того, кто кровью связан, иначе не жить Денешу! Аяна молчит, обдумывает. Тот, кто кровью связан, это, конечно, Марийка и Тамаш. –Давай её? — предлагает Галне, кивает в сторону кладовой, — она баляба и негораздая к делу. А Тамаш молод… Так-то оно и так, а вроде Аяне не нравятся слова такие. Марийка не виновата в том, что глупа и слаба. Но кто-то должен умереть, иначе умрёт мальчик. Расклад ясен, знает его Аяна. –Я подойду? — голос у Аяны спокойный, равнодушный. Гальне давится словами: –Ты…ты чего? Бесноватая? Тебе зачем, если… –Подойду? В глазах Аяны покой. Она пожила на свете, а видела что? холод знала? Знала. Голод? Частый гость. Брак неловкий, а затем выживание? Было! пожила, устала, ноги болят каждое утро, суета утомила, и вся жизнь — суета, ТОО выжить, то пережить. –Не советую, — цедит Гальне. –А я и не совета спрашиваю. Гальне оценивает Аяну, наконец, вздыхает, по-людски её понимая: –Подойдёшь. –Клюква подойдёт? — Марийка возвращается очень вовремя. –Подойдёт, — соглашается Гальне, — разведи с водой и сыну по ложке каждые пять минут. Поняла? Аяна, я приду за час до рассвета, подумай ещё. *** У Аяны нет сна. Сначала думала письмо написать сыну, объяснить ему, потом поняла — глупо. Спать? Тоже глупо. Грядёт вечный сон, а она бороться за пару часов не станет. Лежит Аяна без сна, жизнь свою вспоминает, да думает о том, как Лидию извести. Ей уже поздно, но Гальне не откажется помочь. Вчера она и окорока не взяла, велела нести обратно, возмутилась: –Что же мы считаться-то будем? Дитё ведь хворает! Бессонница Аяны на благо идёт. Лежит Аяна без сна и слышит вдруг шелест со второй половины комнаты. Ну шелест и шелест, а всё же… Видит Аяна — одевается Марийка, наспех, в темноте, но ловко, видно готовилась накануне. «Чего ж ты, девка?» — с тоской думает Аяна, но себя не выдаёт, прислушивается. Вариантов немного. Если бы Марийка была бы похожа на Аяну, то пошла бы убивать Лидию. Но та бесхребетная. А куда ей идти в ночь? Но шелестит шерстяным платком, собирается, идёт. Скрипит дверь, замирает Марийка — ждёт, проснётся ли Аяна? Аяна не спит, но себя не выдаёт. Выскальзывает Марийка на двор. Тишина. потом только слабо, из-за дверей шелестит… Забывает Аяна про всё, доходит до неё. Ох, девка, чего удумала! Не одевшись, бежит Аяна на двор и вовремя. Перехватывает Марийку уже с петлёй, они орут друг на друга, и Марийка впервые орёт, и смотрит в глаза своей непрошенной спасительнице. –Оставь меня, оставь! Я всё равно негораздая! — вопит Марийка и борется со старой Аяной. Но куда ей? –А сына на кого? На кого? — спрашивает Аяна, легко стаскивая Марийку со страшного места. — О нём подумала? Вот же божедурье! Аяна побеждает и от души хлещет её по щекам, затем сама заливается слезами: –На кого же ты, девка?.. совсем бесноватая! Марийка плачет, её трясёт, руки дрожат, тело тоже, голос хрипит. Это даёт сил старой Аяне: –В дом ступай! К сыну иди, бездумица! А утром всё ладно будет. Поняла? Поняла меня? Марийка покоряется. Её голова опущена, плечи дрожат, она плачет, но идёт назад, к жизни, а Аяна остаётся ждать Гальне и смерти. До прихода уже недалеко — Аяна умеет определят время по положению звёзд. *** –Лидию только изведи, — просит Аяна, когда Гальне протягивает ей подготовленный кубок, — всеми богами прошу. Дрянная она. –Изведу, — обещает Гальне. И лжёт. Извести не извести, но накажет. А больше того ничего не будет. Да и как может быть здесь смерть Лидии, если не задумалась Аяна над простым: а откуда взяла Лидия магию и знание, чтобы сделать такой подклад? Задумалась бы, да кое-что поняла. А обращалась Лидия к Гальне, только не сказала, кому зло нести собралась. Гальне решила, что Лидия, как и все несчастные красавицы, от соперницы избавляется, а теперь поняла — не на соперничество было, а на дитё. Но сделала ведь, сделала и не спросила. И сама не сразу смекнула. Много, конечно, ведьм по округе, и если задаться целью, кого хочешь найти можно, но тут Гальне сама в лужу села. Поздно, впрочем, страдать, когда исправлять надо. –Ты пей, — говорит Гальне, — а дальше магия сама пойдёт. Пей и прощай. Она надеется ещё, что у Аяны страх проснётся, что раздумает она, Марийку выберет в жертвы, но куда там! У Аяны страха давно нет. Не любит она невестку, но всё же жертвует собой, потому что любит сына. А сын выбрал неугодную ей. Но так боги ему судьи, а она должна его выбор лишь поддержать и защитить. Пьёт Аяна последний глоток, и теперь ничего уже не изменишь. –Прощай, — Гальне прикрывает глаза, она так и не научилась смотреть на чужую смерть, хотя в свете костра много раз видела свою собственную и ждала её покорно. Аяна не отвечает. Она уже не сможет ответить. –Что вы делаете? Что вы…– Марийка! Чёрт принёс! В окно увидев, выскакивает на крыльцо. — Вы… –В дом иди, — велит Гальне, — иди и помни: спасла тебя Аяна и семью твою от лихого. И сама она лихая…была.