Убивай@Насилуй

— Ты их всех...? «Живой человек?» Он отвлекается от дела и оборачивается на голос. Здесь не должно было быть никого, кроме него и Микото. Но сейчас посреди окровавленного вагона стоит перепуганный парень, что присматривается к разбитым марионеткам, только позже встречается взглядом с ним и вздрагивает вместе с мерцающей светодиодной лампой. Каким чудовищем он выглядит в глазах этого рыжего, держа в руках испачканную биту и отстукивая ритм по стальному корпусу? «Так даже интереснее», — поджимает губы и прокручивает биту, ровным движением опуская на плечо. Действительно, занятно. Неужели что-то в сознании Микото пошло не так? Откуда взялся этот потеряшка? — Убил. Я убил их всех. Почему он не сбегает? Почему остаётся в вагоне, хотя прекрасно понимает, что скоро очередь дойдёт и до его жалкой сущности, а в отличие от марионеток он не может похвастаться пластиковой оболочкой? Впрочем, Микото не простит, если он внезапно нападёт на кого-то ещё. Он обязан защищать Микото, всеми силами, ценой собственной жизни; но этот парень не выглядит как создание, что когда-либо причиняло вред хотя бы мухе. Слишком слабый. Слишком нежный, раз его пугают лужи крови. И в глазах — животный ужас. Он отказывается верить, что всё это — дело рук Микото? Или, лучше сказать, его защитника. Давно он не видел кровь вживую, давно не ломал чужие кости и не измазывал руки в крови. Как было бы забавно посмотреть на страдания этого паренька, услышать хруст его пальцев, пока он их поочерёдно загибает назад. Однако от кровожадных мыслей его оттягивает обратно ласковый голос Микото: «Подожди. Не торопись с этим». У него ведь были причины так сказать? Кем ему приходится этот парень? Он уверен, что уже встречал его, уверен, что Микото он не безразличен, ибо у него в груди колет при виде рыжего. Это точно не его чувства, зато чувства Микото, что стоят гораздо выше собственных. Он опускает биту, указывая прямо на «ошибку» сознания, которой тут быть не должно. Насколько верна его догадка? — Ты Фута, я прав? Прав. Иначе бы этот подонок не рванул к двери позади него и не скрылся в другом вагоне. Настолько быстро прячется, что он не успевает и глазом моргнуть. Неужели мышка хочет играть в прятки? Вот только ей не повезло столкнуться с совой, для которой найти жертву в темноте, вслепую — проще простого. Он бредёт по бесконечному поезду в поисках этого человека. В поисках ещё кого-нибудь живого, однако по пути попадаются лишь куклы, которым он размозжил головы в ярости, осколки битого стекла и бычки от сигарет. Под обувью отвратительно хлюпает кровь, что никак не может засохнуть, что напоминает о жертвах, которые пали под яростью Микото, или же его защитника. Он словно увязал в заливном поле, тонул по колено и никак не мог выбраться, а с каждой минутой тело всё больше зябло, а пальцы переставали слушаться; вокруг ни души, зато один чёртов рис на воде, и, главное, отражение Микото расплывается между колосьев и дарит ему веру в светлое будущее. А этот поезд вправду не имеет ни конца, ни края. Не так давно тут было чисто, но с каждым новым вагоном он погружался в самый настоящий Ад, в пучины сознания Микото; он виноват, что превратил их в кровавое месиво, однако он хотел как лучше. Старался украсить холодные окна горячими следами крови, на некоторых даже остались рисунки и отпечатки пальцев; какая разница, в чём он измазал «кисть», чтоб написать «картину»? Он доволен собой в полной мере. Но не понимает, почему Микото ежедневно проклинает его и просит остановиться. По-хорошему он должен найти того парня. Неизвестно, каким образом он залез прямо в голову Микото, — ему хотелось разгадать эту тайну, найти причину, в первую очередь. Во вторую — прогнать нарушителя порядка или наказать его по справедливости, потому что это его территория. Здесь не должно быть посторонних. — Какого чёрта ты вообще бежишь от меня? Он ругается с пустотой, будто надеется, что где-то в сотнях вагонах его услышит Фута. Его уже начинает выводить бесконечная ходьба по поезду; он никуда не торопится, совсем не пытается поймать. Рано или поздно наткнётся на этого идиота в каком-нибудь из составов, вот только вопрос, когда именно? Может, он успел исчезнуть, провалиться сквозь землю, чёрт его возьми?! Если он не найдёт нарушителя... Если не избавится от него любым способом... Микото ещё больше в нём разочаруется. — А, подонок?! — Наконец выкрикивает. И слышит за спиной хруст стекла, громкий, пронзающий в самую душу. Сразу припадает к окну между вагонами, выискивает жертву глазами хищника, но не видит ничего, кроме порванных сидений и сидящих на них марионеток. Этот ублюдок снова сбежал. — Чёрт, ну и трус. — Он вваливается через громоздкую дверь, стучит битой по железному поручню; звон настолько громкий, что оседает в ушах. — Иди сюда. Поговорим по-мужски. «По-мужски» — с применением насилия. Если он вовремя не образумится и не даст себя поймать, его ждёт высшая мера наказания. Фута, верно? Номер ноль ноль три, Каджияма Фута. Сегодня он будет его судьёй. Когда дверь позади внезапно открывается, он без раздумий взмахивает битой, «целясь» в голову. Промазал. У этого ублюдка поразительные рефлексы, но он всё равно не уворачивается от разбитого стекла; кровь с порезов растекается внутри него фейерверком, и на миг у него будто замирает сердце. Микото жаждет большего. И он готов хоть переломать этому подонку все пальцы, обе руки и обе ноги, выцарапать глаза... Однако одновременно его захватывает склизкое чувство, прямо как свежая кровь из ран; словно ему здесь не рады. Микото рад Футе, безумно рад, даже если тому приходится убегать в ужасе от его защитника и прятаться, как позорная крыса; и ему противно, когда он сжимает биту и замахивается, чтоб снова ударить. Он не должен... Потому что Микото ценит эту крысу больше, чем своего дорогого защитника. Он никогда не простит, если тот посмеет окрасить вагон кровью, такой же ярко-красной, как волосы его жертвы. Хоть Футу и прижали к стеклу, он не теряет надежду вновь улизнуть; старается отворить, дёргает ручку, но та никак не поддаётся. В отчаянии бьёт в стекло, будто кто-то его услышит и придёт на помощь. — Вечно бежать не получится. — Хватает жертву за волосы, тянет на себя и толкает к окну, на мягкий диван, где покоились его «предшественники». — Каджияма Фута. Будь его воля, он бы просто избавился от этой замарашки обычным путём. Безжалостным и хладнокровным, потому что на Футу ему совершенно плевать; для него он не представляет интереса больше, чем осколки марионеток. Да, конечно, он мешок плоти с мышцами, костями, чувствами... Над ним весело издеваться, ведь ничто так не питает его самолюбие, как агония ненавистного человека. Так странно: Микото он нравится, даже очень, и он не может ничего плохого вспомнить про Футу; зато ему этот рыжий успел осточертеть за несколько минут, что они провели в одном поезде. Он с трудом сдерживается, чтоб не взмахнуть битой и не раскрошить череп в ошмётки, его останавливает лишь желание Микото. — Какого чёрта...? Микото? — Почти угадал. Но мимо. — Он подставляет биту к дрожащему горлу, показывает, что при всём желании Фута не ускользнёт. — Отвечай, как ты сюда попал? — Не знаю! Я ничего не знаю! А у самого дёргается кадык, напрягается всё тело; под мешковатой одеждой незаметно, но от зоркого взгляда ничего не скрыть. — Мама не учила тебя, что врать — плохо? — У меня нет мамы... Фута только больше жмётся к сидениям, дрожит, как позорная шавка. И в нём это пробуждает иные чувства, похожие на те, что он испытывает к Микото; не желание убивать, разрушать и ломать, но желание пригреть и защитить. Бедный мальчик, остался без матери... Поэтому он такой невоспитанный вырос. Но ничего страшного, это всё поправимо: нужно просто пару раз приложить головой о железный поручень, пока Фута не поймёт, что он не собирается играть для него мамочку. —...Соболезную. — Не соболезнует. Ему в общем-то плевать, просто Микото так сильно разжалобили его слова, что он не мог промолчать и не вложить жалость в уста безжалостного. — Кто ты для Микото? Вопрос в лоб. Нежные чувства точно не принадлежат ему, но принадлежат хозяину. И с этим, как назло, он ничего не может сделать; не может вырвать себе сердце и продолжить бессмысленно махать битой, наполнять пустой сосуд густой кровью. Это бессмысленно лично для него, ибо он зря тратит силы; но с каждым ударом, с каждым всплеском крови, всё тело расслабляется, с души спадает тяжесть. Им обоим хорошо. Так он помогает Микото справляться с потайным желанием убивать тех, кто его бесит. Вымораживает. От кого тошнит. А теперь он смотрит на это жалкое существо и внезапно смягчается. Становится тканевым чучелом, наполненным лёгким пухом, сахарной, отвратительной жижей, похожей на мозговое вещество. — Друг. Мы друзья. — Друзья... Он прекрасно знает это слово. Но не знает, каково иметь друзей. Это привилегия Микото, как самого спокойного из них двоих, самого большого любителя пообщаться с людьми; Микото отвечает за отношения, а он — за сохранность и здоровье. Можно сказать, он взял на себя обязанность удовлетворять инстинкты. Удовлетворять жажду убийств, удовлетворять похоть. Всё, что присуще животным. — Точно ли друзья? Наверняка Фута, как и другие заключённые, не закован в цепи. Лишь Микото почему-то заслужил подобное наказание, ещё бы и намордник на него натянули; он совершенно невинный и безобидный человек, а с ним так жестоко обходятся. И при этом он не злится на друзей по несчастью, считает их действительно друзьями, ценит и любит их. Когда он брал контроль над телом, настолько сильных чувств к остальным заключённым не возникало; были ненависть, симпатия, возможно. Не больше. Но при виде Футы сердце раскрывается иначе и жаждет тоже иного. Жаждет тепла, любви, ласки, — в общем, всего самого отвратительного и бесполезного, что придумало человечество. Хотя он сам не может существовать без желания быть любимым, но его чувства к Микото куда возвышеннее, куда крепче и свирепее, чем чувства простых смертных. Кто он для тебя, Микото? — Мы правда друзья! По крайней мере, он мне как друг... Голос Футы противно срывается и задевает все струны здравого рассудка. Будто он смотрит на несчастного щенка, голодного и холодного, и хочет взять под своё крыло; и вместе с этим в нём бурлит ненависть, желание разорвать Футу на куски, чтоб он скулил о пощаде. «Умри. Почему ты не можешь просто умереть?!» — Не понимаю. — Он берётся за голову, пытаясь унять шум, и не спускает глаз со своей жертвы; голову заливает тяжёлым свинцом при каждом разе, когда он мечтает раздробить Футе череп. — Или ты снова врёшь, или... Микото... Почему, блять, Фута? Почему при виде его перепачканных в крови рук и молящего взгляда всё внутри Микото переворачивается вверх дном, почему от его голоса ком встаёт в горле? Он на сто процентов уверен: Микото никогда не нравились парни, ни рыжие, ни чёрные, вообще никакие. Он желал только девушек и спал только с девушками. Что с ним случилось за время, проведённое в тюрьме? А главное — почему из-за его желания мучится теперь и он? На девушек было чаще всего плевать. Он просто чувствовал, что должен довести дело до конца, ибо Микото резко отдавал ему контроль и замолкал. Делай что хочешь, иди куда хочешь, вообще без разницы; но портить хорошее впечатление о Микото у него не было желания, потому он просто брал и делал. И ему немного нравилось, действительно нравилось, не только потому что сам Микото получал любовь и внимание. Это необычно, ибо он хотел быть любимым только своим хозяином. Однако к Футе нет такой тяги. Да, он прямо сейчас сидит с раздвинутыми ногами, дышит так томно, заметно, что Микото не может в закромах сознания унять возникшую бурю. «Давай сделаем это прямо сейчас», — шепчет, наполняет его грудь восторгом, но тут же разбивает его надежды. Он бы и рад исполнить желание хозяина, осчастливить его, как и раньше, — однако не может переступить через себя и притронуться к этому мусору. — Не еби мне мозги, Фута! — Хватает за серый воротник, пропитанный влагой, но не может даже замахнуться на это жалкое подобие человека. — Что происходит, мать твою...? — Извини... — Да в рот ебать твои извинения. Как назло, он не может сдерживать свою природу. Животную природу, совсем отличную от природы Микото; того волнуют чувства, любовь, прочая дрянь, которую он мало может объяснить и понять в принципе. Ибо ответственность за отношения лежит на Микото; ему просто нужно стараться, чтоб тот спокойно существовал в обществе, чтоб никому не вредил. Но, видимо, он недостаточно старается, раз Микото плачет каждый день... Ни к одному живому существу он не способен чувствовать такой жалости и любви, как к хозяину. А теперь перед ним это отвратное существо, самое мерзкое, что он видел за свою короткую жизнь, но при этом сердце нескончаемо его пытает. Может, убить его? Остановить эти мучения? Они точно прекратятся, если он докажет Микото, как на самом деле сильно тот ненавидит Футу. Он заблуждается в своих дружеских чувствах. Фута недостоин и капли его внимания, и минуты восхищения, каким его одаривает Микото. — Погоди, погоди...! Я сделаю всё, что угодно... — Фута прячется за рукавами. «Пощади его», — шепчет сознание Микото, умоляет. И он сразу смягчается. — Только не убивай! Не убивай. Конечно, не убьёт. Иначе Микото совсем отвернётся от него, выбросит, как ненужный мусор... Только потому что Фута дороже и ближе ему, да? Чем он лучше? Чем он заслужил пощаду? — Посмотри, как заговорил. Так, значит, ты настоящий...? Что угодно. Да ему ничего и не нужно от этого насекомого, но, наверное, нужно Микото? Иначе бы он не разрывался от противоречий внутри, от голоса Микото, что просил остановиться и сложить оружие. «Если я не буду убивать... Ты скоро свихнёшься, — отпирается он, сжимая стальную рукоятку. — Я не смогу остановиться». Надо же восстановить справедливость, верно? Иначе бы он тут не оказался. Он согрешил. Этот Фута, как бы к нему не относился Микото, в чём-то провинился; как и все остальные, он преступник. Прямая угроза для безобидной личности Микото, что так легко доверяла каждому встречному. — Вообще-то, у меня к тебе тот же вопрос... — Как он вообще может сомневаться? Конечно, он настоящий. Самый что ни на есть. И самый дорогой человек для Микото. — Какой ужасный кошмар. Фута переводит взгляд на ладонь, которой он успел повозиться в крови, меняется в лице и старательно вытирает о толстовку, словно ему вообще фиолетово, что он собирается его убить. — Это не сон. Это подсознание Микото. — Не понимаю, что я тут делаю? — Если б он знал. — Это же невозможно. Невозможно, в этом и суть вопроса. Но Фута уже здесь, уже повержен, уже снизведён до бестолковой марионетки. Даже если в итоге он просто иллюзия уставшего сознания Микото, просто его недостижимая мечта, он ведь зачем-то его создал, зачем-то поместил в бесконечный поезд, чтоб потом он мучился с выбором наказания. — Ты ступил на чужую территорию. Не должен ли я снести тебе череп? Фута вскакивает с дивана, отходит к двери, всё так же под «прицелом». Бежать бесполезно, в любом случае; он скоро вернётся обратно, когда пройдёт все вагоны, столкнётся с ним, — и лишится головы. Пусть радуется, что может дышать и видеть перед собой хоть что-нибудь, пока ему не переломали рёбра и не выбили глаза. — А мы можем решить всё мирно? Не понимаю, что происходит, но, — срывается на глухой крик, — я, блять, жить хочу! Жить. И он тоже хочет жить, что теперь? Им надо решить, кто важнее и выгоднее для Микото: никчёмный ноющий мусор или его защитник? — За жизнь нужно поработать. Или заслужить её. Если Футу убивать нельзя, как твердит Микото, можно ли его просто так отпустить? Или лучше преподать ему урок? Опаска в душе и теле только нарастает, кажется, будто в вагоне не хватает воздуха, или он накалился настолько, что скоро прорвёт высшую точку на градуснике. Если он нравится Микото, может ли он вообще к нему прикасаться? После того, как их заковали в цепи, справляться с мыслями Микото становится сложнее. Он вечно жалуется на ограничения и тяжёлые кандалы, и, о Боже, думает о том, что теперь вообще никак не может себя ублажить. «Тебя только это волнует, что ли?» — спрашивает он, в очередной раз слыша эхо нытья Микото в голове. Почему он должен это слышать? Разве его недостаточно для Микото? Ведь он всегда открыт для любви, для чувств, он всегда встретит Микото с распростёртыми объятиями; но объект его раненного сердца предпочтёт безмозглую шавку. «Как же я всё это ненавижу. Как бы я хотел им всем отомстить». «Убивай», — шептал разрешение сам себе, да и Микото тоже, выплёскивая злость на случайном парне. «Ты заслужил». С каждым убийством его жажда сходила на нет, и после каждого убийства он чувствовал невообразимое облегчение, зная, что Микото может теперь спать спокойно. Но сейчас он не ощущает прежней жажды. Ей на смену пришла разрушительная сила, заставляющая его думать о куда более ужасном исходе. Жестоком и беспощадном. И единственно верном, потому что других вариантов он не видит. Подсознание Микото требует, заставляет, давит на мозг капризом. Что ему остаётся, кроме как внемлить? «Микото... Ты правда этого хочешь?» С каждым разом он желает большего. Его аппетиты и ненависть растут, и он рискует не справиться с волей хозяина. Рискует утонуть в тихом омуте и никогда не выбраться на поверхность, наконец попросить помощи извне, потому что окажется слишком слаб и немощен перед создателем. Забавно, — разве не он тут убийца? Разве не он обещал взять на себя всю ответственность за преступления? Однако это не отменяет того, что он делает всё на благо Микото, трудится, не покладая рук, лишь бы обеспечить тому мирное небо над головой и душевное равновесие. В ушах колоколом отбивается приказ, становится невыносимо, и он случайно роняет биту. «Насилуй». «Я не могу». Он убийца, но не насильник. Этот парень не пробуждает в нём ничего, кроме отвращения и отторжения, он к нему и пальцем прикасаться не желает, но и отпустить просто так не может. Пока не разберётся, что к чему. «Я не смогу себя заставить». Это ведь не его желание, а желание Микото. И он не готов его разделить. Готов рвать на себе одежду и волосы, но не прикасаться к Футе, ни на метр не подходить к нему. «Ради меня?» Даже ради тебя, Микото. Он пытается заглушить мысли, заглушить любимый голос, что диктует ему сорваться и выпустить пар, помочь Микото не чувствовать себя таким одиноким. — Почему бы нам просто не разойтись? Откуда ему знать? Он сам не понимает, почему Микото просит этого. Почему так желает этого именно сейчас, жадно облизывается, когда в поле зрения попадают белая шея и юное лицо с царапиной на щеке. «Пощади его», как же. «Не убивай», но... «Насилуй. Ты заслужил». Да в какой жизни он вообще имеет право... Разве Микото не дорог этот сопляк? Почему он так жаждет столкнуть их друг с другом? — Разойтись мирно и без... — Фута отходит к двери, из всех сил старается усмирить чужой гнев, но по нему ведь заметно, что он скоро расплачется от отчаяния. — Заткни пасть, — не выдерживает и впечатывает Футу лицом в дверь; будь его воля, он бы просто размазал того по стеклу. — Заткнись, к чёртовой матери! Думаешь, мне это нужно?! «Оторвись по полной». — Тогда в чём дело?! —...Я обязан. Это испытание моей верности. Иногда ему нужно причинить боль кому-то другому, чтоб Микото был счастлив. Рецепт прост и надёжен. — Ты больной. — Меня это не остановит. «Как бы сильно меня не тошнило». Он ведь выглядит не так уж и плохо, верно? Поэтому Микото его выбрал. Поэтому Микото поставил его на ступень выше своего защитника, — неужели только из-за рыжих волос и хвойного запаха? Прямо сейчас Фута утыкается лбом в дверь, по которой недавно пришёлся удар, мнётся, но не пытается сбежать, ибо его руки крепко удерживают. Стоит лишь двинуться — ему попросту вывернут суставы. Что Микото нашёл в нём? То, что он низкий, и под курткой можно видеть точёный шейный позвонок? Он легко дотягивается до шеи, касается губами, отчего Фута содрогается мурашками. А мог бы уже хрипеть под его ногами и отхаркивать кровь, хвататься за своё шёлковое горло и умолять о пощаде. Когда он представляет страдания Футы, на сердце внезапно становится воздушнее. Внезапно в вагоне свободно дышится. «Его шея выглядит слишком чистой». Микото ещё ему указания давать будет? Приходится склониться ниже, засосать кожу у артерии, чтоб удовлетворить любопытство голоса в голове. Микото, несмотря на то, что недавно просил изнасиловать этого беззащитного парня, сейчас желает быть с ним поосторожнее. Хочет обнять и тискать, пока тому не станет плохо от его слащавости. Но ему это неведомо. Фута настолько ему противен, что он никогда не отнесётся к нему с нежностью. Он скользит ладонью под тонкие шорты, и для его рук тело Футы оказывается слишком худым. Конечно, не настолько, чтоб пальцами обхватить бедро полностью, но наполовину выходит. Должно ли ему быть стыдно, что он зажимает парня в залитом кровью метро и лапает? Через одежду, но тем не менее. Он, скорее, чувствует себя преданным, потому что Микото требует продолжать, несмотря на отвращение своего подопечного, несмотря на то, что он может раскромсать Футу в клочья. Микото вообще это не волнует, думает лишь о его стройных ногах, голос на затворках шумно выдыхает, когда руки доходят выше, останавливаются у паха. — Какого чёрта, Микото... — Я не Микото. Стоит только потянуть — ткань на леггинсах сразу рвётся. Ну и дешёвка. Он касается горячей кожи, запускает пальцы в тесную дыру, — и по-прежнему не чувствует возбуждения. Собственного возбуждения. — Прекрати! — Фута делает хуже лишь себе, когда вырывается, упирается рукой в стекло, где остаются красные отпечатки. — Кровь не сохнет?! — Разумеется, не сохнет. — Я уже вообще ничего не понимаю... Не об этом ему стоит думать. Какая разница теперь, почему он здесь? Это разве важно? Это разве имеет значение? Он упирается лбом в окровавленное стекло и терпит на себе домогательства, но интересуется лишь тем, что он тут делает, и почему кровь не сохнет? — Я тоже. Но это и неважно. — Это ещё как, блять, важно...! Фута смолкает, понимая, что сейчас находится не в том месте и не в то время, чтоб качать права. Он шарит под тканью, разрывая леггинсы только больше, — невольно представляя, как Микото хочет так же порвать Футу, — останавливается, когда нащупывает нижнее бельё. Жертва хочет ускользнуть, царапается, но окончательно ломается под укусами и скулит. — Какого чёрта ты вообще творишь...? Глупый вопрос для того, кто стоит в порванных леггинсах и мучится от синяков на шее. Разве не очевидно, что он собирается делать? Явно не чай пить. Но и не удовлетворять своё желание, потому что его воли здесь нет, — есть только личность Микото, повторяющая в затворках сознания одно и то же. Насилуй. Насилуй. Убивай. Поэтому он оставляет вопрос без ответа. Однако молчание развязывает руки Футе, и тот вновь пытается сбежать; его вовремя ловят за шкирку и разворачивают лицом, вдавливают затылком в окровавленное стекло и лишают последней надежды на спасение. Фута видит этот взгляд, — точно видит, — и сам он замечает животный огонь в зрачках и непреодолимую жажду разрушать всё на своём пути. Бить окна, уничтожать марионеток, ломать Футу морально и физически. — Мы не можем договориться...? — Мне ничего от тебя не нужно. — А разве сейчас ты не... — Я не хочу этого. Его больше не интересует, как этот придурок оказался в подсознании. Вряд ли этому найдётся внятное объяснение. Куда больше его волнует желание Микото, что медленно переползает в тело и душит в груди; ядовитая змея обвивает сердце и подталкивает сделать уже что-нибудь, лишь бы Микото ушёл довольным. Лишь бы утолить его одиночество в тюремной камере. — Мне без разницы, кто ты или что ты... Я просто хочу помочь Микото. — Я тут причём?! Причём... Притом. Откуда ему знать? Микото говорит делать — надо делать. Микото так чувствует, значит, и он обязан разделять эти чувства. Фута просто попал под горячую руку... Да, это бы всё объяснило. Микото совершенно отстранён от других, загнан в угол, конечно, ему хотелось либо отомстить, либо единожды развлечься и отогнать тоску. И Фута, первый живой человек здесь, прекрасно подходит для этого; Микото он важен, как дорогой друг, естественно, он предпочтёт его кому-либо ещё. Но как объяснить это жалкому существу напротив? Он склоняется к уху, ощущает трепет под пальцами, хотя Футу просто гладят по затылку; не успокаивают, а всего-навсего играются с жертвой и втираются в доверие. — Ты его хороший друг. Поэтому сдайся. Не то чтобы Фута сильно сопротивлялся. Даже не выставляет руки, пытаясь спрятаться от него, не машет кулаками от отчаянья. Словно смиренно принимает свою судьбу. А во взгляде всё равно молчит ужас. — Сдаёшься? И так понятно, что у него больше нет возможности убежать. Он хочет слышать чёткое «да», но вместо этого — дрожащие блики от ламп под ресницами и стук о рельсы. Фута не отвечает даже под касаниями, не отвечает, когда он вновь цепляет ногтями ткань и рвёт, — на этот раз шорты. Весело ли ему? Возможно. Не потому что он собирается надругаться над кем-то послабее, — а потому что жаждет преподать урок. Эта тварь ему противна, от одного его вида тошнит, каким бы смазливым личиком тот не обладал, как бы сильно Микото не хотел его, — он с трудом держит себя в руках, чтоб не свернуть шею этому малолетнему ублюдку. — Гори в Аду. — Только если с тобой. Только если с Микото. Он легко подхватывает Футу и вжимает спиной в дверь, — а он удивительно мало весит. И у него удивительно худое тело... Как для взрослого. Фута цепляется за него, как за воздух, со страхом смотрит вниз, и вряд ли дело в порванных леггинсах. — Боишься высоты? — Здесь не слишком высоко, он ведь на уровне паха, да и его держат. Ему самому не нужны травмы, раз на то пошло, — поэтому он постарается не налажать. — На твоём месте я бы боялся чего-то другого. Например, чудовища напротив. Он делает это ради Микото, служит благой цели, но в глазах Футы он, конечно, монстр, — и ему льстит горящая ненависть и отвращение в перепуганном лице. Его руки слишком заняты, чтоб он мог хотя бы стянуть с Футы одежду. Получается дорвать ткань внизу, забраться пальцами в дыры; Фута не отличается силой, не отличается привлекательностью, но надо признать, он получает странное удовольствие, когда его трогает, — пусть это и удовольствие Микото. Стискивает мягкую кожу и слегка царапает, по ощущениям будто играется с палкой колбасы или с куском мяса. — Будь благодарен, что я тебя не убил. — Хорошего мало... — Тебе придётся поработать самому. — Страх мгновенно сменяется недоумением, словно Фута вообще не понимает, о чём речь. — Мы ведь делаем это из-за Микото, верно? Давай. Помоги мне. — Какого чёрта я должен тебе помогать? — Разве тебе не дорог Микото? Он ведь должен помочь хорошему другу, даже если над ним издевается его защитник. — Вот когда он будет здесь, я подумаю. — Он не здесь, но он наблюдает. Уверен, ему всё нравится. — Фута морщится, не скрывая омерзения, — но не понимает, что его ненависть больше разжигает в нём огонь. — Не тяни. Подготовь себя. — Здесь нет смазки... Он не интересовался сексом, не вдавался в подробности; все его знания — это знания, накопленные Микото путём проб и ошибок. Потому про смазку он что-то худо-бедно знал, и знал, что у них её не было и быть не могло. Без неё будет больно обоим. Меньше всего он хочет, чтоб Микото чувствовал боль. Быстрым взглядом окидывает стены, замечает лишь кровь. Кровь... Верно, она же не сохнет. Она всегда ярко-красная и жидкая, в теории ведь подойдёт? Он готов испачкаться, — он уже испачкан, — потому не страшно. — Кровью. Фута вздрагивает так, будто сам сейчас не измазан в крови, и вокруг не валяются «трупы» марионеток, и он не сидит на руках убийцы, — всё происходящее вместе должно его если не пугать, то хотя бы смущать, а он больше беспокоится за свою чистоту. — Резче. — Он утыкается в мокрый лоб и надсмехается над своей жертвой. — Иначе кровь будет уже твоя. Ему ничего не остаётся. Фута пачкает руку в свежей крови и опускает вниз не без отвращения; жаль, Микото этого не видит. Обзор не подходящий. Но ему пока достаточно того, что Фута хватается за плечи и начинает плакать, — надо же, вот только что был смелым и скалил зубы, какая прелесть. Его смущает пристальный взгляд, но он не останавливается на начатом. Понимает, что не уйдёт отсюда, пока Микото не успокоит своего внутреннего зверя. — Ты делаешь это впервые, да? — Фута коротко кивает, не смея даже поднять глаза. — Замечательно. Я тебя порву. Ему приходится освободить одну руку, чтоб расстегнуть ширинку на брюках, и он сразу возвращается к делу. Поскорее бы с этим закончить; уже без разницы, что перед ним парень. Как-нибудь справится. Как-нибудь... — Больно... — Фута упирается в него окровавленными руками, но это в любом случае бесполезно. — Чёрт, хватит... — В первый раз всегда больно. Он не может сопротивляться, сколько бы не получалось; Футу крепко держат, так же крепко прижимают к стеклу, и всё, что он рискует сделать, — укусить его в шею. В первый раз всегда больно, особенно, когда вместо смазки — кровь. Для него приятного тоже мало, ибо он не хочет прикасаться к этому паршивцу; Микото требует, заставляет его продолжать, когда тот стискивает зубы и терпит, терпит и терпит, хотя его сердцу невыносимо больно. Вместо того, чтоб трахать этого рыжего ублюдка, он мог довольствоваться голосом Микото; тем голосом, который не приказывает насиловать, не приказывает убивать. Разве он так просит? Разве ему нужно много для счастья? *** — Похоже, система Милграма дала сбой... Эс пытается объяснить заключённым, что пошло не так. Какие-то неполадки с механизмом, что-то со сновидениями... Микото не придаёт этому значения: у него был отличный сон, несмотря на кандалы и цепи, проснулся отдохнувшим, прямо жить захотелось. Зато Фута смотрит на него с ненавистью и неподдельным страхом. Может, у них был общий сон?