Идеал

Исаги тянется к этому идеалу, тянется до боли в растянутых мышцах, до снятой с них кожи, до оголенных нервов и костей. Ему нравится в Рине все так, как ничто никогда не нравилось – и в этом не стыдно, не страшно признаться себе и всему миру, но так до одури боязно признаться Рину.