Часть 1

      эрик картман — воплощение царапающихся сожалений, несправедливости, ничтожества и уродства. лишний вес, который, кажется, может стать ужасом в жизни такого уязвимого человека, не самое главное проклятие и не самый толстый бич — отнюдь нет, — и даже не приевшиеся к костям ярлыки: «жиртрест», «мясо свиньи», «ублюдок», «урод» — точно не это.       кайл брофловски, мальчик из богатой еврейской семьи — батог, ударяющийся с громким хлестом по толстой и мокрой коже; постоянные взгляды за спину во время перемен; поднятая крышка унитаза и цепкие пальцы в волосах; горящие и обжигающие ненавистью изумруды. он-то самое главное проклятие и пик пропасти, глубокая лужа и препятствие на высокой скорости.       его не удастся избежать ни в кладовых уборщика, ни между книжных полок библиотеки, ни за углами в коридорах — слишком приметна для него красная куртка с светоотражающими лентами и заплатами из старых джинсовых тканей.       — эй, картман, — голос над ухом заставляет чуть ли не провалиться сквозь землю.       кайл появляется неожиданно, пока эрик перелистывает страницу учебника по истории соединённых штатов. картман поднимает голову и смотрит снизу вверх, задирая подбородок.       — привет, кайл.       — что ты тут делаешь? — брофловски заглядывает через чужое плечо и пробегается глазами по строчкам. — для доклада?       — ага, для доклада, — отвечает эрик и опускает голову.       чужие вьющиеся локоны щекочут скулу, а нос улавливает приятный одеколон и запах шампуня с апельсином — горьковато, однако подходяще. брофловски как апельсин: горечь с сладким послевкусием неприятно обжигает язык и губы.       — а к какому дню надо сделать?       — к следующему вторнику.       — отстой.       — отстой, да, — соглашается картман. брофловски хмыкает прямо на ухо, оттого внутри что-то закручивается в тугой узел, а холодок едва касается загривка. — его ещё надо в паре делать.       — замечательно, — кайл отстраняется и похлопывает по широкой спине, — сделаешь тогда для меня и стэна.       — стэн меня уже попросил, чтобы я сделал для него и кенни.       — кенни? вот мудила, — цыкает еврей. — вот такие суперлучшие друзья. ладно, тогда я с тобой.       внутри что-то трепещет и разгорается приятным огнём.       — хорошо, кайл, — говорит эрик болезненно-нежно, пялясь на чёрно-белые строчки.       стоя бок о бок, рядом с кайлом, ему придётся защищать их доклад перед всем историческом классом. совместная работа обязательно сближает. брофловски останется довольным, если они получат по пятёрке с плюсом.       эрик постарается.       но кое-что вскрывается раньше. ***       — какого, блять, хуя? — кайл злится: вены выступают на его шее, а взглядом он метает молнии. брофловски вновь дёргает воротник картмана и едва ли не вдалбливает его в железные шкафчики. — ты сказал, что стэн уже делает доклад с кенни. ты напиздел мне!       — боже, прости, я перепутал. кенни просил сделать доклад для него и стэна по литературе, и я подумал, что…       — блять! — рыкает парень. — перепутал, блять! стэн из-за тебя — тебя! — послал меня на хуй!       — брофловски, не выражайтесь! — поблизости возникает какой-то учитель.       картман отводит взгляд. кайл отпускает одноклассника, но тут же ударяет кулаком по шкафчику рядом с чужой головой:       — тупица. я знаю, что ты это сделал специально. хотел подставить меня, поссорить с моим лучшим другом, а ещё снизить мой средний балл по истории. думал, что я не догадаюсь о твоём «гениальном» плане? ты ни хуя не умный, жирная свинья!       эрик вжимается спиной в металл всё сильнее и не знает, куда ему деться. он бы предпочёл провалиться сквозь землю до того, как кайл что-то сделает с ним вновь. брофловски может его ударить, но учитель сразу же разомнёт их.       снова удар почти в миллиметрах — кайл так может разодрать свои костяшки, — эрик дёргается.       — я не хотел подставить тебя, портить тебе отношения со стэном или оценку по истории. я просто не хотел защищать свой доклад один! я знал, что ты обязательно откажешь, если я…       — ах ты педик. — брофловски скалит свои зубы. — ты липнешь ко мне — да ты пидорас и кусок дерьма! — кайл отходит на два шага назад. — какая мерзость. все были уверены, что девчонки тебе не дают из-за маленького пениса, так ты этот маленький пенис, оказывается, на меня дёргаешь! я тебя, блять, прикончу!       — брофловски! — верещит учительница.       — пошла на хуй! — отзывается он, показывает средний палец и уходит прочь, когда над головой раздаётся неприятная трель.              трель отскакивает у картмана в черепушке наряду с бешено колотящимся сердцем. его грудная клетка вздымается и опускается, пока в диафрагму не поступает ни одной молекулы кислорода. эрик чувствует, что его свалили в какую-то дробилку.       новый ярлык выжигается клеймом — «педик».       кайл точно прибьёт. он не испытает ни милосердия, ни сочувствия, ни неравнодушия — просто прикончит, как и обещает.       эрик хватается пальцами за куртку и сжимает так сильно, что белеют костяшки. учительница что-то спрашивает, но в ушах не слышно ничего, кроме бесконечного и цикличного «ту-дум».       эрик картман — воплощение ничтожества и уродства, и он по уши в дерьме. сожаления перерезают глотку. жалкий фрик нуждается в катарсисе. ***       картман тяжело дышит, стараясь вдохнуть как можно больше воздуха ноздрями и ртом. воздух морозный, потому вдыхать больно. мороз царапает горло, изнутри, а кожу объедает чуть ли не до костей снаружи. холод пробирается под раскрытую куртку и приподнятую, крепко сжимающуюся тонкими пальцами белую футболку. снег попадает за шиворот — эрик везде чувствует лёд.       он им покрыт до того времени, когда чужие пальцы случайно не проскальзывают по складкам живота: они как раскалённая лава, жгут и кипятят. плавится кожный покров, сжигаются волоски на теле, разъедаются, будто от высококонцентрированной кислоты, кости — молекулы разделяются, и картман превращается в ничто.       в абсолютное ничто; в нечто, никогда не существующее и никогда не образовавшее что-то большее, чем обычное ничего. картман даже не атом, пока над ним возвышается целая вселенная; он просто расщеплён.              из носа тепло хлещет кровью и стекается кривыми вниз, пока всё тело ноет. кулак точно ударяет в губу — резкая боль, а потом пульсация.       в глазах всё мутнеет, эрик пытается ухватиться за оранжевую куртку — у него ничего ни черта не получается. кайл склоняется ниже и впивается в губы картмана неожиданно. они ударяются зубами, и картман прикусывает свою щёку изнутри. его обнимает холод, пока тёплые губы и не прекращающая течь кровь — единственное, что его хоть каплю согревает. он отрубается, прежде чем понимает что-либо.       а потом приходит в себя.       — эй, картман, — над ним возвышается не вселенная, а просто токен, самый нищий парень в школе. — ты как, чел?       — нужно вызвать ему медицинскую помощь. — эрик узнаёт голос клайда.       — блять, я думал, что он сдох. — и крэйга.       — детка, он же дышал. — и твика.       — но ты же видишь! тут повсюду кровь, его запросто можно посчитать за убитого! — парирует такер.       токен протягивает свою руку. эрик знает, что у него не найдётся сил совсем. он просто закрывает глаза.       — эй-эй! чел, тебе не стоит снова терять сознание!       — боже, блять, он же заработает себе переохлаждение!       картман не может пошевелить пальцами ни на руках, ни на ногах: они окоченели. эрик чувствует лишь, как ненависть пробуждается в нём. ***       он теперь старается ходить там, где точно не встретится с брофловски, потому и слоняется то возле готов на заднем дворе, то возле вампиров на игровой площадке — бродит там, где кайлу его точно не увидеть и не найти.       но кайл всё равно достаёт, не уходя из чужой головы; въедаясь паразитом, распространяется по розовым извилинам ядом.       эрик — просто жертва, и брофловски в его голове всецело не нужен. ранки заживают, и соплей в носу становится всё меньше, пока ненависть нескончаемо разрастается виноградником изнутри.       вселенная неидеальна. единственный способ исправить её — устроить «большой взрыв» и образовать из ничего что-то новое и превосходное.       картман думает, что создавать новое — сложно, из-за того решает взять и так существующий идеал. только он не в их мире.       другой кайл брофловски милее весны и нужнее здравомыслия, и с ним не стоит думать о том поцелуе:       это было сном или воспоминанием?