Раздробленный

Небо — абсолютно белое, ни один его сантиметр не выглядывает из-под облаков — тех, что затянули голубизну паутинкой, не разматываемой, непобедимой. Оно готовится явить нечто потрясающе недоступное, готовится разверзнуться и прекратить этот шквал густоты; но остаётся неподвижным, тихим, кипенным. Так было всегда, так будет потом. Есть дни, в которых каждый час — стыд. Есть дни, в которых каждая минута — ноющая телесная боль. В агентстве всё настолько своим чередом, насколько только может быть: немногочисленные коллеги занимаются то ли важным, то ли бездельническим трудом, и ничто не может нарушить их идиллии. Кроме абсолютно серого лица, которое явно старалось переплюнуть невзрачность вскипающего небосвода. Йосано с Ранпо переглянулись: даже великий детектив, как бы не старался скрыть, был обеспокоен. —Куникида, доброе утро, — улыбнулась вошедшему Акико, включая непривычную лёгкую доброжелательность заместо острых шпилек постоянного сарказма и насмехательства, —Директор, вроде бы, выделил тебе ещё один выходной, чего пришёл сюда, да ещё такой убитый? —Да нормально со мной всё, Йосано-сан, — шуршание бумаг заполонило офис скоро и бесповоротно. Коллеги ничего не могли сделать. Куникиду не остановить. Ранпо подложил ему сладости во время обеденного перерыва, но дальше как будто забыл о существовании блондина, чей вид можно было смело использовать в самом тоскливом, тяжёлом кинематографе. Дело в том, что он точно изо всех сил пытался скрыть своё самочувствие: то было приметно по нервному, сжавшемуся положению тела, губам, превратившимся в полоску и бегающему взгляду. И дело в том, чёрт возьми, что даже так не понадобилась бы расшифровка нарастающей пустоте внутри него. Его коллегам было известно немногое: позавчера на очередном задании, оказавшимся в итоге сущим адом, погибло такое количество человек, какое Доппо просто не смог пережить. Вчера не пришёл в офис ни утром, ни днём, ни, тем более, вечером: спустя пару часов отсутствия наконец написал Фукудзаве-сану, что не сможет, не пояснив причину. Детективы похлопали глазами, да смирились: Доппо всё равно работал больше всех, воспринимая агентство, как огромный кусок самого себя. Баночка сумасбродства в его случае была пуста — пусть делает, что хочет. И лишь Юкичи понял, что к чему. Увидев этим белым, невзрачным днём своего зама — только укрепился в понимании. День тянулся так, словно стал резиновым, словно был не отпущенной пока гитарной струной. Весь этот день Куникида просто не знал, что с собою делать. Стыд душил. Заклинал. Закипал. Прижимался. Ему было тяжеловато даже фокусировать взгляд на чём-то. Поэтому, когда настало время отчитываться о проделанной работе самому главе, собственное страдальческое лицо в зеркале туалета наводило панику и неприязнь. Блондин распустил волосы быстрым движением. Покрутил резинку в пальцах. Затянул хвост и завязал его снова, ровно и глубоко дыша, выстраивая защиту, панцирь, чешую: лишь бы остаться спокойным. Он выплакал вчера все слёзы: вряд ли сможет так когда-нибудь ещё. Но боль притупилась лишь наполовину. Не спас. Не спас. Не спас. Очнулся, только осознав, что тяжело гладит себя по голове двумя ладонями, с нажимом приглаживая причёску. Всё, пора. Почти в норме. Всего полгода в организации, а светло-жёлтые стены коридора, деревянные плинтуса и общая полутьма стали роднее своей же квартиры. В этом здании произошло столько. В этом здании столько ещё произойдёт. Если Доппо не уйдёт. Он, словно в тумане, зашагал к директорскому кабинету; словно в тумане — постучался, получил разрешение войти, коротко поклонился и положил нужные бумаги на стол. —Сегодня без особенных происшествий. Вчерашние дела я тоже разобрал: не о чем беспокоится, всё закрыто. Позавчерашнее… Как вы и поручили, агентство помогло с организацией похорон и продолжает помогать. Я принёс отчёт о том, что сделал… что мы сделали не так. Серые, цвета каменной стены глаза директора прошлись сначала по документу, а затем по лицу зама. —Позавчерашнее дело уже разобрали. Ты мог бы их спасти, только если бы мы сразу поняли план. Мы не поняли. —Я не понял, — отрешённо вздохнул блондин, тут же замолкнув. Зелена его «зеркал» потемнела. —Куникида, присядь, пожалуйста. Послушно сев, Доппо только понял, что на столе примостился заварочный чайник и две чашки из ближайшего магазина: простенькие, недорогие, но подобранные секретаршей со вкусом. С голубым узорчиком. —А? В этой трещина… — он ухватил посуду и присмотрелся, отводя взгляд от всего остального мира, сосредоточившись на почти микроскопическом, но приметном для идеалиста изъяне. По коже прошли мурашки, словно что-то сейчас произо… —Ты ни в чём не виноват, Доппо. Звон. Словно тысячи осколков на полу — хотя умом понятно, что их намного меньше. Тишина почти вакуумная. Серые глаза. Этот сон длился почти бесконечность — но Куникида очнулся и, повысив голос, оглушительно заизинялся: —Боже, простите, я куплю новую, и уберу тут! — он подскочил и поклонился, заозирался, будто на самом деле надеялся найти в кабинете босса веник и совок. —Сядь. Мы потом уберём, — сам серебряноволосый встал, достав из шкафчика в углу новую чашку. С красным узором. —Доппо, тебе налить? Второй раз назвал по имени. Второй. —Да, спасибо. Крепкий, чёрный, горьковатый — но на языке приятный привкус, пусть и вяжущий. Директор умеет всё: заваривать чай — в первую очередь. Говорить так, что всё тело перестаёт держаться, как на иголках — во вторую. Говорит он о чём-то, во что трудно сейчас вникнуть. А на полу поблескивает раздробленный дешёвенький фарфор — такой же белый, как затянутое облаками небо; такой же голубой, как небосвод в первые дни работы в агентстве. Ну куда он, бестолочь, уйдёт. От чего и кого? Директор смолкает, смотрит не в душу, но куда-то глубже. —А? —Совсем не слушал, — вздыхает мужчина, не звуча при этом ни разочарованно, ни расстроенно. За окном громко прогудела чужая машина.