Сюжеты

С моря поддувало прохладным, свежим ветром, а вокруг был серый, но всё-таки чем-то приятный пейзаж: тусклое небо и бесконечно простёртая вдаль вода, издающая тихое рычание. Их шаги не стучали, а только ощущались в гуле человеческих голосов и звуков. Обычно Куникида и Фукудзава проводили совместное время в помещениях, потому что на прогулки после работы не оставалось либо сил, либо времени. Да и график Доппо часто вставал поперёк горла: директор не смел просить изменить планы из блокнота чаще, чем это было необходимо. Другое дело, что раздвигать рамки «необходимости» получалось всё лучше. Однако, сегодня звёзды сошлись, а карты выпали козырные. Мужчины выбрали набережную, сойдясь на любви к её размеренной атмосфере. —Классики почему-то слишком часто пишут о моральных уродах, — Доппо поморщился —Тот же Кикудзи, из «Тысячекрылого журавля». Мне очень нравится слог, но эти сюжеты с нескончаемыми любовницами просто вымораживают. —«О времена, о нравы». Писали о том, что видели, — Юкичи спокойно смотрел на блондина из-под серых ресниц. —Ну, не знаю. Не одни же идиоты были вокруг? —А какой смысл писать не об идиотах? — они подошли к месту, где заканчивается централизованная красивая улица и начинается выход к диким скалам, которые многие века старательно лепили врезающиеся в них волны. —Это только японская литература такая. Читаю зарубежных авторов — у них хоть какие-то образы положительные. Или, хотя бы, не такие удручающие. Детектив задумался, отдувая чёлку со лба. Фукудзаве нравится, что он сам за собой не замечает этой привычки. —Хотя, мне Кобо Абэ по душе. Остановились. Переглянулись. —Не полезем ведь туда? —Не полезем, — согласился Доппо, обдумывая что-то своё, а после спросил: —Вам такие мрачные произведения нравятся. Почему? —Они написаны честно. И куда интереснее, чем баллады о героях или стихотворная романтика, — теперь вокруг никого не было, и рука директора переместилась на чужую голову, коротко приглаживая волосы. Но тут же остановилась, отстраняясь — нельзя доверять даже одиночеству в этом городе. —Кажется, что вы находите много знакомого в них. И это напрягает, — осторожно произнёс блондин. —Не стоит твоего беспокойства. Любовниц у меня не было, — глаза Юкичи хитро блеснули, но губы даже не дрогнули в улыбке. —Я не об этом! — смутился детектив, но понял, что тему развивать не стоит. Они развернулись, покоряя ту же самую дорогу, но с другого конца. Море шелестело неистово, становилось холоднее и темнее: сумерки плавно перетекали в ночь, искрясь последними мгновениями. —О чём бы ты написал? —Думаю, о настоящих людях. Но не только о плохих их сторонах. Хотелось бы показать, что мы все — смесь побед и поражений. —Красиво, — Юкичи отвёл взгляд, напряжённо вглядываясь в горизонт, стыкующий две стихии. —А вы? —Даже не предположу. Писать — точно не моё. Боюсь, что нечего сказать. Доппо вгляделся в серьезное лицо, совсем белое на фоне наступающей тьмы. Заозирался — здесь ещё не многолюдно. Тёплые губы коснулись уха, и Фукудзава не смог справиться с удивленным выдохом. —Захотелось очень, — неловко объяснился замдиректора, нервным движением поправляя очки. Смешило то, что он считал тело Юкичи неприкосновенным божеством — оттого почти не касался первым, и всегда напрягался собственному проявлению нежности. —Любовь — это то, что остается, когда методом исключения отбрасываются запреты. Если не верить в это, значит не верить ни во что, — голос мужчины отдавал в уши ровным и низким мелодическим узором, выводя причудливую фразу на новый уровень. —Чего? — идеалист глянул непонимающе поверх стёкол. —Это из «Женщина в песках». Сказал же, что любишь Кобо. Ответный поцелуй обжёг замерзающую скулу блондина. —Идём ко мне, согреемся. Отказы ввиду важнейших рабочих планов сегодня не принимаются. —Но по графику я… —Куникида? Доппо вздохнул, хмурясь, но, как всегда, радостно пошёл за директором — единственным человеком, который мог рушить пункты столь важных расписаний и оставаться в его глазах идеалом. *** Взгляд Куникиды отдыхал на знакомой гостиной, пока руки передвигались по корешкам бесчисленных книг из личной библиотеки Фукудзавы-сана. Тот поднялся следом и встал позади детектива, складывая ладони на широких плечах, но не наваливаясь — словно лишь напоминал о своём присутствии. —Сколько вы собирали их? —После войны начал. До неё тоже собирал, но почти все потерялись в переездах. Та, которую ты держишь, ещё из деревни. Доппо тщательно осмотрел ветшающего «Мальчугана», выбранного наугад из обилия произведений на полках, пережившего, казалось, и огонь, и потоп. Открыл благоговейно, не дыша. —Тут что-то написано на форзаце… «Фукудзаве Юкичи, на семнадцатилетние»? Ох. —Подарок Учителя. Самый первый тираж. —Нацумэ Сосэки. Звучит знакомо, — напрягая мозг, блондин поглаживал блеклую обложку. Мужчина заглянул из-за плеча, и его лицо оказалось теперь близко, а дыхание ощущалось то ли на виске, то ли на шее. Оно неведомым образом успокаивало расшатанные обычно нервы идеалиста. —Такая древность, — выдохнул директор. —Я не представляю вас семнадцатилетним, если честно, — Куникида положил книгу на место, постепенно всё больше млея от тепла чужого тела. —И не надо. Я образцом для подражания не был. —Не верится, — парень как-то хитро развернулся, почти не тревожа Фукудзаву лишними движениями, и, глядя сверху вниз, коротко улыбнулся. Улыбка его, думал Юкичи, как одинокий луч солнца из-за не полностью зашторенных окон. Она появляется из ниоткуда и уходит в никуда, но оставляет ощущение наполненности. —Ты был намного лучшим человеком в те же года, с чем я могу тебя поздравить. —Что за «Учитель»? — перевёл Доппо тему, борясь с желанием зарыться в мягкие на вид серые волосы. —Секрет. Расскажи лучше, что хочешь на ужин. —Я вам одному готовить не позволю! — блондин освободился и бодрым шагом направился на кухню. Юкичи ещё пару мгновений ловил ощущение тотальной безопасности, не нарушаемой ни будущим, ни нынешним, ни даже прошлым, а потом зашагал следом. Оставшийся вечер дымка задумчивости не слетала с лица директора. Видимо, вспоминал что-то своё — но всё равно ведь не расскажет.