Двое в тюрьме, не считая рыжего

УК Фонтейна, 1810 г. (Под редакцией Ф. Фокалорс от 1907 г.) Статья 1: Шантаж и вымогательство — Это ты проворачиваешь сделки с Фатуи. Слова, выученные и отрепетированные перед зеркалом, легко срываются с языка — но Казуха едва ли слышит, что говорит. Сквозь приоткрытые окна пробиваются звуки аккордеона; по улицам проезжают кареты, и зазывалы расхаживают с последними номерами «Паровой птицы» в руках — Фонтейн живет своей счастливой, радостной жизнью. А вот Казуха, совсем не счастливый и не радостный, стоит здесь. Посреди маленькой антикварной лавки. И обличает ее владельца в связи с самыми влиятельными преступниками мира. Скарамуш — или, во всяком случае, так гласит визитка — обвинений Казухи совсем не боится; протирает какую-то очень древнюю и очень дорогую натланскую маску и только щурится от солнечных лучей. — Вы определенно ошиблись, — усмехается он. — Оглянитесь вокруг и увидите, что я простой торговец древностями. Вокруг — сплошь полки, заставленные непонятными вещицами, книги на мертвых языках и грубые статуэтки. А еще целая стена с уличными афишами и объявлениями о розыске. Почти на всех одно лицо: мягкие черты и самоуверенный взгляд — то же самое, что Казуха видит перед собой. Скарамуш усмехается. Объявления-то по росту вознаграждения развесил, паршивец. — Лавка закрывается в семь вечера, — Казуха пожимает плечами. — Ты вполне мог успеть доехать до фонтана Люсин уже к половине десятого, а затем передать Арлекино бежевый конверт, в котором точно нет револьвера. — А мог завернуть в кабаре и проиграть состояние в карты, — непринужденно отвечает Скарамуш. — Мало ли кто там письмами у фонтана обменивается. На стол ложатся несколько свежих снимков — разумеется, это только копии. На каждой из них видны лица говорящих; на некоторых — злополучный конверт, а на двух так и вовсе упомянутый револьвер. Скарамуш окидывает их ленивым взглядом и, если эти снимки и заставляют его беспокоится, виду он не подает. — Даже так, — протягивает он. — Почему вы до сих пор стоите передо мной, а не обратились в жандармерию? Или не продали их «Паровой птице», например? Я за такие снимки платить не буду, у меня и получше есть. Скарамуш указывает рукой на стену, завешанную плакатами о розыске. Мог бы хоть для приличия сделать вид, что снимки, добытые Казухой с большим трудом, имеют какое-никакое значение. Конечно, если у Скарамуша и правда есть связи с Фатуи — организацией, известной самыми громкими ограблениями нынешнего века — то и жандармерия, и редакция газеты для него никакой опасности не представляют. Обычным гражданам Фонтейна не стоит и пытаться шантажировать Фатуи, если они не хотят сами оказаться за решеткой или получить некролог в следующем номере «Паровой птицы». Но у Скарамуша день явно не задался. — Меня зовут Каэдэхара Казуха, — слышит он. — В Фонтейне я по делам комиссии Ясиро, и на сегодняшний вечер у меня назначена встреча с Верховным судьей. Эти снимки легко могут оказаться у него на столе. На мгновение в лавке воцаряется тишина. Скарамуш смотрит на Казуху с какой-то усталостью — словно подобные угрозы он слышит каждый день — и маску, которую все это время держал в руках, откладывает в сторону. — Думаешь, я не успею исчезнуть из города? — спрашивает. — Успеешь, — Казуха победно улыбается. — Но до аукциона в театре «Эпиклез» остались считанные дни. Будет жаль, если кража сердца бога, к которой вы старательно готовитесь уже несколько месяцев, сорвется. — И что же ты хочешь? — Пройти на аукцион вместе с тобой. «…и найти мертвеца». — Ты ведь понимаешь, что я иду не ради веселья? — вздыхает Скарамуш. Казуха знает. Двадцать лет назад в одной из южных шахт Натлана был обнаружен невероятный алмаз — настолько крупный, что огранить его, не разделив при этом на несколько частей, не представлялось возможным. Дело это доверили лучшему фонтейновскому гранильщику. Вскоре он представил миру семь бриллиантов — семь сердец богов, каждое из которых нашло свое пристанище в разных уголках Тейвата. За последние десять лет Фатуи смогли собрать четыре из них. И теперь пятое, «сердце справедливости», аукцион в театре «Эпиклез» преподносит им прямо на блюдечке. — Мне не нужен бриллиант, — примирительно говорит Казуха. — Просто проведи меня в театр, и мы забудем обо всем, как о страшном сне. …и каким был ни был план Фатуи, присутствие Скарамуша на аукционе играет в нем не последнюю роль. Украсть бриллиант — дело пары мгновений; намного сложнее получить приглашение и затеряться среди гостей. Передай Казуха снимки Верховному судье — и все пойдет ко дну, потому как Скарамушу придется спешно покидать Фонтейн. Осуществить просьбу Казухи легче, чем перекраивать тщательно выверяемый план. На то и был расчет. Ну и на то, что Скарамуш купится на эти charme et sourire, конечно. — Лучше бы тебе не вести себя подозрительно, — говорит он наконец. Телефон жалобно звенькает, когда Скарамуш срывает с него трубку. Цифры он выкручивает нарочито медленно, словно еще раздумывает — и все-таки когда заговаривает, голос его звучит твердо и выверено. — Юля, — зовет он кого-то на той стороне провода. — Передай Чайльду, что в среду я приду не один. Нет, цветы заказывать не надо. Нет, не свидание. Трубка возвращается на место — и Скарамуш встречает взгляд Казухи своим, тяжелым и задумчивым. — Не опаздывай, — коротко бросает он. И в руках у Казухи появляется записка со временем и адресом. Статья 2: Злоупотребление служебным положением Когда Томо подписали смертный приговор, Казуха правда хотел ему помочь. Вместе с Хэйдзо не спал ночами и искал лазейки в законе, пытался договориться со стражей и даже проникнуть в крепость Меропид — но все это разбивалось об одну простую истину. Томо был виновен. И когда его голова, отрубленная от тела, прокатилась по замызганному кровью эшафоту — Казуха мог думать только о том, как его похоронить. Выстоять кричащие и плачущие очереди, заполнить ворох тщедушных бумаг, выкупить тело — все для того, чтобы в глухом мешке отвести его на кладбище, слушая, как отрубленная голова бьется о края телеги. И когда все наконец закончилось, Хэйдзо сказал вдруг, что Томо жив. В тот день они впервые ненавидели друг друга. Казуха кричал, не разбирая собственных слов и не жалея злости; Хэйдзо отвечал ему тем же. «Ты даже не помог мне забрать тело!» «Ты хоронил живого человека!» «Как может быть жив тот, у кого отрублена голова?!» Через месяц Казуха вернулся в Инадзуму. Разлука не примирила их. Каждый день делал их все большими врагами друг другу — и когда Казуха начал работу в комиссии Ясиро, они не обменивались письмами уже год. * * * А потом Хэйдзо снова ворвался в его жизнь. Только инадзумский корабль причалил к порту Фонтейна, как Хэйдзо принялся махать двумя руками. Поймал Казуху на самом причале, сгреб в охапку — и говорил, говорил… до тех пор, пока не стало казаться, что между ними никогда и не было ссоры. А вечером это наваждение исчезло. — Прошу тебя, — проговаривал Хэйдзо, пытаясь поймать чужой взгляд. — Доверься мне в последний раз и достань приглашение на аукцион. Он точно там будет, я… если зацепка не оправдает себя, я обещаю признать твою правоту и никогда больше не поднимать эту тему. И Казуха сам не знает, почему тогда согласился. Статья 3: Кража в особо крупных масштабах Ночи в Фонтейне никогда не бывают темными. Казуха все не может к этому привыкнуть. На его далекой родине торговлю сворачивают задолго до захода солнца, и только редкие раменные приветствуют гостей тусклым светом бумажных фонариков. В Фонтейне — буйство ночных огней. Здесь бесчисленные рестораны и кабаки, трактиры и прославленные кабаре — и отовсюду льется смех, и везде говорят на журчащем, серебрящемся языке; на нем же поют о любви и приговаривают гордецов к гильотине. Казуха нервно поправляет пуговицы на рукавах пиджака и старается не подходить близко к фонтану. У театра «Эпиклез» понемногу начинают собираться именитые гости — Навия, одна из знакомых Бэй Доу, машет ему рукой в знак приветствия, и Казуха отвечает ей; через некоторое время обменивается вежливыми кивками еще с парой человек. Среди собравшихся тут и там мелькает Шарлотта — завидев Казуху, она тепло улыбается и одними губами шепчет: «поздравляю». Казуха в очередной раз обещает себе отблагодарить ее за помощь со снимками. — Наслаждаешься вечером? — усмехаются рядом. Скарамуш выныривает из толпы — он в черном пиджаке и белой рубашке, как и предписано появляться на публике великолепным мерзавцам. Во взгляде у него искрятся молнии — забавляются, того и гляди ранят, только Казуха не боится. Он подхватывает Скарамуша под локоть и улыбается без тени смущения. — Пока не решил, — отвечает. На входе в театр появляются музыканты. Скрипки начинают петь, и за смычками тянутся надрывные, плачущие мелодии — такие чуждые в этот вечер, непонятые веселящейся публикой и чопорными музыкантами. Двери в театр торжественно раскрываются, и Скарамуш мгновенно становится серьезнее. — Теперь слушай внимательно, — он ведет их ко входу. — Со своими делами ты должен разобраться ровно до перерыва. Как только его объявят — возвращаешься и не отходишь от меня ни на шаг. Казуха коротко кивает и решает уточнить: — Где я смогу тебя найти? — Если все пойдет по плану, я буду в нашей ложе, — Скарамуш на мгновение задумывается. — Пойдем, познакомлю кое с кем. Следом за толпой они вплывают в двери театра, где хмурый швейцар с завитыми усами принимает из рук Скарамуша приглашение — серебристый конверт с печатью и эмблемой фасции. — Приятного вечера вам и вашему спутнику, — глухо отзывается швейцар и тотчас переключается на следующих гостей. Вестибюль встречает их ненавязчивым гулом и тихим шуршанием подолов. Несколько человек обмениваются со Скарамушем короткими приветствиями, а уже через минуту семья фонтейновского дипломата с приятным удивлением узнает Казуху. Раздается первый звонок, и толпа мягко сдвигается в сторону зала. — Посмотри налево, — тихо зовет Скарамуш. — Видишь Чайльда? Рыжий, высокий и в идиотском шарфе. Казуха осторожно оборачивается: — Да, нашел. — Подойдешь к нему, если меня на месте не будет. Чайльд, заметив их взгляды, салютует бокалом. Красная маска у него в волосах и пиджак, накинутый только на плечи, создают о нем впечатление человека свободных нравов. Окажись у него сейчас в руках револьвер, никто не оказался бы удивлен. — И за тем столиком — вдруг продолжает Скарамуш. — Один в веснушках, а рядом артистка с большим бантом. Казуха находит их взглядом и коротко кивает. — Фремине и Линнет, — Скарамуш улыбается уголком губ. — Помогут, если скажешь, что от меня. — Мне кажется, я ее где-то видел, — Казуха чуть склоняет голову. — Линнет выступает в театре вместе со старшим братом, Лини, — кивает Скарамуш. — Он сегодня тоже здесь будет, но его нельзя отвлекать. Подходи только в самом крайнем случае, конкретно — если видел трупы всех остальных. Шампанское расходится по рукам гостей и смеется у них в бокалах. Второй звонок отдается в ушах почти сожалением, а в вестибюле остается всего пара человек. Скарамуш уводит их в сторону правой ложи. Как только двери за спиной Казухи оказываются закрыты, ему кажется, что он попадает в другой, совершенно особенный мир. Под потолком — тысячи капелек-кристалликов собираются в причудливый узор и обрамляют невероятных размеров люстру. Стены обиты красным бархатом, и величественные колонны врастают в них, подобно вековым деревьям. Балконы раскинулись в три яруса; роспись на потолке рассказывала о событиях войны архонтов, затронувших Фонтейн. На какое-то время Казуха, кажется, перестает дышать. И когда Скарамуш заговаривает, голос его слышится приглушенно, как под водой. — Надеюсь, — говорит он, — ты окажешь мне ответную любезность и дашь мне пару подсказок о том, где тебя можно будет найти. Казуха моргает, и волшебство театра рассеивается. — Сложно сказать, — выдыхает он наконец. — Я пришел сюда, чтобы найти одного человека. Скарамуш фыркает: — Неужели ни комиссия Ясиро, ни Верховный судья не могут тебе с этим помочь? — По документам он мертв, — сухо отвечает Казуха. — И я считал его мертвым. Перед глазами сама собой встает улыбка Томо — несмелая, но какая-то взрослая не по годам. Хэйдзо всегда говорил, что у Томо за душой черное что-то и больное; что прошлое за такими людьми ходит по пятам и все тянет к себе назад. — В таком случае удачи не затолкать его обратно в могилу, — говорит Скарамуш, и в его голосе отчего-то проскальзывает мягкость. — Я бы не простил. — Я уверен, что всему есть какое-то объяснение, — Казуха качает головой. — Мы были хорошими друзьями. — Как знаешь. С третьим звонком в театре гаснет свет и смолкает шепот. На сцену выходит аукционист , человек в костюме с иголочки и смешным моноклем — за ним вереницей тянутся известные артисты и приветственно машут публике. Среди них Казуха вылавливает взглядом Лини и с удивлением моргает. В руках у него столик с бархатной подушечкой, а на ней — бриллиант, сверкающий так ярко, что его видно даже со сцены. — Сердце справедливости, — Казуха почти шепчет. — Он будет стоять на сцене до конца аукциона, — кивает Скарамуш. — Если, конечно, никому не придет в голову забрать его немного раньше. Казуха с трудом удерживается от улыбки. — Дамы и господа! — провозглашает тем временем аукционист. — Прошу всех занят места и приготовится смотреть и слушать! На сегодняшнем аукционе за ваше внимание будут бороться лучшие произведения искусства и самые ценные исторические предметы… А затем все словно бы начинает кружиться в причудливом вальсе. Картины, древние вазы, статуэтки, драгоценные камни — все они сменяют друг друга под аккомпанемент цифр, которые Казухе страшно произносить вслух. — Двести миллионов! — выкрикивает мондштадец с первого ряда. — Двести десять! — возражают ему. Аукционист, досчитав до трех, объявляет победу: — Продано мадемуазель Фокалорс за двести десять миллионов! — и стук деревянного молоточка, словно в суде. Свет в зале приглушен, чтобы привлечь все внимание на сцену — но Казуха все равно вглядывается в лица присутствующих. Ему даже кажется, что в ложе второго яруса он видит знакомую фигуру. Казуха прислушивается к себе, но не находит там ничего кроме дурного предчувствия. — Эта рубиновая брошь всегда доставалась лучшим, — произносит со сцены довольный покупатель. — И потому я хочу преподнести ее в дар человеку искусства; той, чей талант драгоценнее всех представленных сегодня камней; снежнайской балерине, чей лебедь вновь и вновь умирал на сцене этого театра. Анна, прошу, выйдите к нам! И Анна, смущенная и с горящим взглядом, поднимается на сцену. Зал аплодирует ей стоя, тут и там слышатся восхищенные вздохи. На груди Анны рубиновая брошь кажется колотой раной — словно бы от стрелы или самурайского меча. И тогда Казуха наконец решается. — Я отойду, — шепчет он Скарамушу, и тот кивает, не отрывая взгляд от сцены, В вестибюле театра стоят редкие гости. Поялаение Казухи заставляет их на мгновение замолкнуть — а затем завести разговоры о деньгах, вине и путешествиях. Краем глаза Казуха замечает Фремине, выглядывающего из-за угла; они обмениваются короткими кивками, и каждый возвращается к своему делу. Казуха делает глубокий вдох и медленно уходит на лестницу. Сейчас, когда рядом нет ни нарядной толпы, ни одного единственного Скарамуша, в голове снова начинают звучать мыли, которые Казуха гнал от себя. Это не Томо. Томо давно мертв, и продолжать эти бессмысленные поиски — все равно, что оскорблять его память. Но Хэйдзо вновь и вновь находит для себя новые доказательства, и Казуха просто не может бросить его одного. Потому что если Казуха со смертью Томо смирился, то Хэйдзо так и не смог. Последние ступени лестницы вдруг оказываются позади — и Казуха ловит себя на том, что прочти бежит. Выискивает взглядом нужный номер, мысленно просчитывает заново все ходы — и, резко распахивая дверь, почти произносит: «Извините, ошибся». Но вместо этого не может найти опору. Человек, занявший эту ложу, словно бы ждал, что к нему войдут. Он плотно сжимает губы, смотрит настороженно, почти остро — и Казуха едва узнает за этим взглядом морщинки в уголках глаз и родинку на щеке. Но человека этого он не знает — пусть даже может назвать и его имя, и улицу, на которой они росли и вместе играли в темари. И все же на выдохе у Казухи срывается злополучное: — Томо. Ответа не следует. Томо окидывает его молчаливым взглядом, словно все раздумывает над тем, как поступить с нежданным визитером. Напряженность натягивается между ними натягивает струной, но Казуха едва ли ее чувствует — потому что страх и восторг мешаются между собой у него в груди. — Не могу поверить, что это и правда ты, — проговаривает он. — Ты же был тогда на эшафоте, и та голова… отрубленная… Казуха делает осторожный шаг вперед. — Хэйдзо ведь до последнего… Почему ты ему не сказал, что жив? Почему не сказал мне?.. — Казуха чувствует, как у него пересыхает горло. — Томо, что тогда произошло? — Вы меня с кем-то путаете. Слова, произнесенные знакомым голосом, Казухе слышатся брошенными в него камнями. Он наконец-то находит рукой спинку кресла, и опирается на него — в то время как Томо с прежним безразличием сверлит его взглядом. А потом вдруг говорит: — Но если хотите, можем во время перерыва выпить с вами чашечку кофе. «Со своими делами ты должен разобраться ровно до перерыва, — отзывается в голове голосом Скарамуша. — Как только его объявят — возвращаешься и не отходишь от меня ни на шаг». — Разве мы не можем поговорить сейчас? — теряется Казуха. Из груди Томо вырывается грубый смешок. — Так я и думал, — торжественно объявляет он. — Что, уже не так сильно хочешь расспросить старого друга? Намного важнее в перерыв оказаться в назначенном месте и присвоить себе пару чужих камней. — Я не понимаю, о чем ты, — глухо отзывается Казуха и опирается на спинку кресла второй рукой. — Я не собираюсь играть в дружбу с фатуи, — выплевывает Томо. — Так понятнее? Казуха вдруг чувствует, что срывается на смех. — Так ты видел меня, — он почти шипит. — Видел меня со Скарамушем и сразу все для себя решил. Проще обвинить во всем меня, чем признаться, что сам повел себя как мудак, правда? — Только не надо делать вид, что все получилось случайно, — Томо показательно фыркает. — Фатуи каждую мелочь готовят к своим ограблениям, а ты пришел сюда с одним из них! — Я не… В руках у Томо вдруг резко оказывается револьвер. Кажется, в тот момент он уже просто ничего не слышит — ни Казуху, ни тем более голос аукциониста. — В противном случае, — говорит он. — Ты не будешь сильно против, если я прострелю одному преступнику голову. …и направляет револьвер в сторону той ложи, где сидит Скарамуш. Казуха тотчас срывается к краю — вглядывается в темноту, пытается поймать чужой взгляд своим, и ему это даже удается. Скарамуш смотрит в их сторону с каким-то холодным спокойствием, словно бы только и ждал направленного на него револьвера. Казуха шепчет ему одними губами: «беги» — пусть и знает, что Скарамуш в жизни это не разглядит. Зато разглядит Томо. — Ты же не фатуи, — насмешливо бросает он. — Тебе должно быть все равно на его жизнь. Или скажешь, что вы здесь на свидании? Скарамуш не движется с места. И тогда Казуха срывается — набрасывается на Томо и одним движением вырывает у него из руки револьвер, бьет в колено, пытается прорваться к выходу. Только Томо неожиданно оказывается сильнее, а маленькая ложа только помогает ему удерживать Казуху на самом краю. А в детстве, когда они бились на клинках, Томо всегда проигрывал. Казуха прижимает вырванный из чужих рук револьвер к груди и пытается одновременно с этим уворачиваться от чужих ударов. Получается не слишком хорошо, но он все никак не отказывается от надежды прорваться сквозь чужие удары в сторону двери. Словно услышав его мысли, кто-то начинает неистово стучаться в дверь. Только та вдруг оказывается заперта — кто бы мог подумать, что Казуху и правда поджидали?. — Томо, — выдыхает он. — Послушай… А потом его резко толкают в плечи — и Казуха падает. В то короткое мгновение, когда он еще не коснулся пола, голова становится совсем пустой. А затем от боли кажется красная вспышка перед глазами — и словно бы из легких выбивают весь воздух. Казуха падает в проход между рядами партера, перепугав всю собравшуюся публику. Отовсюду раздается громкий визг, но Казуха не то, что поднять голову — пальцем пошевелить не может. В ту же минуту раздается несколько громких выстрелов. Кто-то на сцене оседает на пол — и следом слышится, как нечто катится по полу, и Казуха только надеется, что это не «сердце справедливости». Толпа мгновенно сходит с ума. Все голоса словно оборачиваются одним испуганным криком, и люди бросаются из зала прочь. Снова раздаются выстрелы, но уже с другой стороны — кажется, где-то там должен сидеть Скарамуш. Пули отскакивают от стен, а значит, никто не ранен; но едва ли кто из собравшихся всерьез желает испытывать терпение преступника. Толпа ломится в двери, и единственный способ спуститься в зал — спрыгнуть или скатиться, обхватив колонны. В этом всеобщем безумии Линнет успевает птичкой вспорхнуть на сцену. — Лини ранили в ногу! — кричит она. — И бриллианта нигде нет! — Уводи брата! — отвечает ей знакомый голос. — Чайльд, ломай дверь со сцены! Мы должны отсюда хотя бы выбраться! И тотчас Казуха чувствует, как кто-то осторожно поднимает его голову. Дыхание у Скарамуша сбитое, и в глазах у него мечутся молнии — но стоило ему появиться рядом, и вслушиваться в боль от своего падения стало необъяснимо спокойнее. У Скарамуша глаза сейчас темнее кажутся, а руки — мягче. Но он всегда красивый. Очень красивый. Казухе смешно, что эта мысль приходит к нему только сейчас. — Слушай мой голос, — проговаривает Скарамуш. — И молись всем архонтам, чтобы ребра были целы. Я попробую вывести нас отсюда, только оставайся в сознании. Моргни, если понял. А затем, проклиная весь свет, вдруг лезет в карман пиджака. — Выпей ее, — он сует Казухе в рот какую-то таблетку. — Дотторе обещал, что эти даже мертвого поднимут. Сейчас главное сбежать, потом тебя нормально подлечим. Привкус у таблетки оказывается невыносимо горький. Стоит ей коснуться языка, и разум начинает понемногу прояснятся — словно кричит: «Я, быть может, и готов умереть от удара о землю, но только после чашечки хорошего кофе!» А затем на смену этим забавным картинкам приходит осознание того, что на самом деле произошло. Он в театре. На аукционе. И Томо столкнул его с балкона. Казуха с трудом заставляет себя встать — вернее, Скарамуш поднимает его, помогает опереться о свое плечо. Толпа заметно поредела, и плач доносился преимущественно из вестибюля. На сцене осталась всего пара человек: Линнет помогала брату остановить кровь, Фремине укладывал в сумку все, что валялось на полу и не успело разбиться. Постепенно Лини передавал ему что-то из собственных карманов — по-видимому, часть драгоценностей он успел умыкнуть еще во время аукциона. За кулисами раздается глухой удар. У Чайльда все-таки получается выломать дверь запасного выхода, и путь становится свободен. — Готовься, — бросает Скарамуш. — Как только Линнет выведет братьев, мы побежим за ними. — А успеем? — говорить трудно, и Казуха с трудом узнает собственный голос. А затем по залу разносится оглушительный свист. Высокий мужчина с волчьим взглядом продирается сквозь толпу прямо в сторону сцены — на нем форма жандарма, и настроен он явно недоброжелательно. Скарамуш выдыхает несколько ругательств и пытается прострелить ему ногу — но вес Казухи сбивает ему угол, и все три пули ударяются о пол. — Стоять! — почти рычит Скарамуш. И решается на единственное, что только может остановить жандарма. Перехватывает Казуху под рукой и целится дулом прямо ему в висок. — Стой говорю! — вновь срывается Скарамуш. — Это инадзумский дипломат, и я не постесняюсь вышибить ему мозги! Казуха вдруг чувствует, как на него наваливается усталость. Револьвер у виска сейчас не кажется такой проблемой, как необходимость стоять — пусть даже у него нет ни единой гарантии, что Скарамуш не выстрелит. — Я сейчас вырублюсь, — зачем-то шепчет он. И тотчас же чувствует, что его перехватывают покрепче. — Если упадешь, мы оба трупы, — шипит в ответ Скарамуш и все же уводит подбородок немного в сторону, подставляя под голову Казухе свое плечо. Жандарма угрозы ничуть не смущают, и он продолжает идти в их сторону. Со сцены раздается громкий топот — Линнет поддерживает Лини и помогает ему бежать, Фремине тащит на плече огромную сумку с награбленным. — Прикрой их! — кричит Скарамуш Чайльду. — План тот же, что в Сумеру! Я здесь разберусь! Судя по ухмылке, слова эти жандарма знатно повеселили. — Сумеру, говоришь, — усмехается он. — Так это ты тот самый предвестник, который якобы пошел на сделку с властями, а в итоге умыкнул «сердце мудрости» прямо у Академии из-под носа? Все никак не пойму, зачем было устраивать еще и поджог. — Мне не понравились условия содержания заключенных, — с деланной искренностью отвечает Скарамуш. Он изо всех сил тянет время. Если жандармерия уже прибыла, то остается надеяться, что в расчет не брали ту дверь за кулисами, а у напарников будет достаточно сил и времени, чтобы сбежать. Тогда, в Сумеру, Скарамуш уже успел засветиться, и если в руки жандармов опять попадет он — это будет не так страшно, как если на его месте окажутся Линнет или Чайльд. А еще был Казуха. Упавший с большой высоты, с трудом держащийся на ногах и… единственный, кто мог стать для фатуи новым ключом к «сердцу справедливости». — Так что, ты стрелять будешь? — чуть склоняет голову жандарм. Скарамуш чувствует, как дрожит рука, держащая револьвер у виска Казухи, но все равно рычит: — Выстрелю, если сделаешь еще хоть шаг. Жандарм показательно делает несколько. — Ты не выстрелишь, — говорит он уже спокойно. — Брось, я был на аукционе и видел, как ты, спрыгнув с ложи, бросился к нему через весь зал. Скарамуш хмыкает. Выходит, жандарм сидел где-то на верхних ярусах и прорвался в зал сразу же, как появилась возможность. Значит, он здесь пока один, и у Чайльда с остальными хватит времени сбежать. Другой вопрос — когда из жандармерии сюда подъедет карета. — Давай даже так, — вдруг предлагает жандарм. — Я действительно буду стоять на месте и даже позволю тебе сбежать. Вот только ты этого не сделаешь. — Почему же? — Ты ведь не думаешь, что сможешь дотащить твоего дипломата живым? Усмешка сходит у Скарамуша с лица, и жандарм довольно качает головой. — Так что давай, — он медленно забирает у Скарамуш револьвер. — Сравнишь условия содержания сумерской тюрьмы с фонтейновской. Статья 4: Организованный побег из места заключения Казуха думает, что не заставит себя открыть глаза. Боль по спине расходится волнами, словно пытается сцарапать кожу. Подушка пропахла какими-то травяными мазями, но на спине нет корсета — значит, ребра оказались целы. — Сильно болит? Скарамуш говорит негромко, но в первое мгновение кажется, что его голос звучит как барабанная дробь. Казуха неопределенно мычит ему в ответ и, осторожно выпутавшись из одеяла, садится. — Тюремная медсестра тебя подлечила, — хмуро кидает Скарамуш. — Считай, повезло, что арестовывал нас лично управляющий крепостью. — Сколько я был без сознания? Скарамуш уклончиво поводит плечом: — После аукциона меня сразу посадили в камеру, — говорит, — а тебя привезли только на третий день с заверениями, что очнешься ближе к вечеру. — Мы в Меропиде? — Казуха окидывает их камеру коротким взглядом. Сухо. Мышей и крыс нет. Комнатка маленькая, но по двум сторонам стоят приличные кровати. Вместо четвертой стены — железная решетка, выходящая на длинный высокий коридор. На той стороне даже есть небольшие окна, пристроившиеся под самым потолком — солнечные лучи тянутся от них прямо Казухе в ладони. Скарамуш, заметив его взгляд, коротко пожимает плечами. — Раньше здесь были еще столы и всякая мелочь, — говорит он. — Но мсье Ризли посчитал, что мы из любого хлама соорудим отмычки и револьвер, и приказал все отсюда вывести. — И сколько осталось до суда? — До суда неделя, — Скарамуш вдруг усмехается. — Но раз уж ты очнулся, мы здесь настолько не задержимся. Казуха чуть удивленно моргает. — Мы не задержимся? — переспрашивает. В конце концов, он никогда не питал иллюзий. Приди Казуха хотя бы на день раньше, Скарамуш не постеснялся бы говорить с ним на своем языке, пустил бы в ход оружие и ответные угрозы — но Казуха пришел к нему за пару часов до встречи, назначенной у Верховного судьи. Если бы он, инадзумский дипломат, на ней не появился — жандармов и прессу тотчас подняли бы на ноги, и фатуи уже ни за какие деньги не купили бы себе прикрытие. А теперь Скарамуш вдруг сам обещает забрать его с собой? — Конечно, — кивает тот. — Мы ведь так и смогли забрать «сердце справедливости». — И причем здесь я? — не понимает Казуха. — Бриллиант забрал твой дорогой мертвый друг. Все воспоминания об аукционе кажутся пятнами на рукавах художника — какими-то разрозненными, случайными; такие обычно нельзя ни застирать, ни превратить во что-то осознанное. С момента, как Томо столкнул Казуху с балкона, он мог думать только о том, как держаться в сознании. Скарамуш, кажется, улавливает эту мысль. — Когда ты упал с балкона, — начинает он, — в зале все словно с ума посходили, а твой мертвый друг еще и выстрелил в Лини. Со сцены все тут же разбежались и побросали на пол товары. Потом словно из ниоткуда появилась какая-то мадемуазель с птичьей маской в волосах и схватила наш бриллиант. С твоим мертвым другом они заодно, он ее прикрывал на подходе. — Пожалуйста, — Казуха чуть сжимает пальцами переносицу, — перестань называть Томо моим мертвым другом. — В любом случае, — пожимает плечами Скарамуш, — теперь поиска этого… Томо становится задачей Фатуи, и тебе, нравится или нет, придется искать его с нами. Тяжелый вздох сдержать не удается. А чего Казуха ждал, хороших новостей? — Вы собираетесь его убить? — все-таки спрашивает он. — Если вернет бриллиант, останется в живых, — замолкает на мгновение. — Но сейчас даже не он наша главная проблема. Скарамуш поднимается со своего места. Что-то шуршит у него в руках, и перед глазами у Казухи оказывается разворот «Паровой птицы». С главной страницы на него смотрит юная фонтейновка в странном, сдвинутом на бок цилиндре — губы ее растянуты в улыбке, но эмоцию на лице не считать; а может, так только кажется из-за ее непривычной глазу гетерохромии. — Искать бриллиант мы будем не одни, — заключает Скарамуш. — Мадемуазель Фокалорс? — удивляется Казуха. — Разве она не в парламенте? — А еще хозяйка известнейшей в Фонтейне коллекции драгоценных камней, — Скарамуш постукивает по строчке в газете. — Она тоже считает, что бриллиант унесли у нее из-под носа, раз уж о своем намерении выиграть его на аукционе она заявляла еще до того, как ее внесли в список гостей. Из коридора раздается резкий грохот, словно кто-то не смог удержать в руках тяжелую дверь. К гулу присоединяются ровные шаги и веселое позвякивание ключей. И когда с той стороны решетки выглядывает довольное лицо Чайльда, Казуха почти не удивлен. — Не меня ждете? — улыбается тот. Скарамуш картинно закатывает глаза, и все же не может сдержать ответную улыбку. — Открывай уже, — коротко бросает Скарамуш. — Три дня здесь сижу и просто умереть готов за жульен и правильно заваренный чай. — Капитано уже приготовил целый стол к твоему возвращению, — усмехается Чайльд. — Ну что, где тюремная каша вкуснее: здесь или в Сумеру? Скарамуш показательно фыркает: — Здесь хотя бы иногда попадаются фрукты и мед, — а затем вдруг становится серьезнее. — А что с тем, что успел подобрать Фремине? — Редкие находки, но не одна из них не «сердце справедливости», — Чайльд слегка склоняет голову. — Сам понимаешь. — Это временно, — вздыхает Скарамуш. — Казуха выведет нас на того стрелка. На мгновение становится совсем тихо. Чайльд смотрит на Казуху с каким-то спокойствием, словно бы повиснувшим в воздухе между ними. Ключ наконец удается провернуть, и тюремная камера со скрипом отворяется — солнечные лучи ударяются о пол и растекаются по нему. — Не пожалеешь потом? — спрашивает Чайльд. Скарамуш окидывает Казуху внимательным взглядом. — Нужно дать шанс его умению просчитывать ситуацию, — кивает он наконец, а затем отчего-то улыбается. — Ну и его charme et sourire, конечно.