Часть 1

Как только Альфред вошёл в пещеру, он сразу понял, что это была одна из самых плохих ночей. Тело Брюса напряглось, когда он наклонился над столом и вгляделся в слабо мерцающие мониторы, просматривая видеозапись, собранную его информаторами за последние несколько часов. Его глаза, всегда раздражённые и остекленевшие из-за чёрного макияжа, контактных линз, яркого света, очевидно, беспокоили его, когда он, прищурившись, смотрел на экран. Его волосы вяло спадали на лоб, а потрескавшиеся губы были до крови искусаны. Внимание Альфреда на мгновение переключилось на кадры на мониторе, прежде чем снова переключиться на измождённую фигуру Брюса. — Похоже, вечер прошел относительно без происшествий, — прокомментировал он, пододвигая стакан с водой к бледной руке Брюса. — Они бездействуют, — прохрипел Брюс, его голос был таким же надтреснутым и напряженным, как и все остальное в нем. — Я ничего не могу сделать, пока они не начнут подменять наркотики. — Тогда могу я предложить вам взять небольшой отпуск, чтобы отдохнуть? К вам вернулись силы? — его предложение вызвало у него насмешку и усталое моргание при виде зацикливающихся кадров пустого склада. — Вы установили маячки на их грузовики? — в ответ он получил едва заметный кивок. — Тогда что именно вы делаете? Считаете тени? Брюс издал короткий раздражённый вздох. — Возможно, я что-то пропустил, — в его темных глазах блестели слёзы, черный грим въелся в нежные складочки вокруг чувствительных глаз, свет экрана отражался в них, как прожекторы, которые выстроились вдоль дамбы Готэма. — Сон поможет вам мыслить более ясно. Альфред знал, что для Брюса не имело значения, что он заслужил ночь непрерывного сна, ночь без сновидений. Не имело значения, что он заслуживал немного покоя от своего требовательного мозга, который всегда кричал ему, чтобы он делал больше, разгадывал загадку жизни, пока не стало слишком поздно, и будь проклято то, что случилось с ним в процессе. Вместо того, чтобы взывать к его чувству благополучия, единственной тактикой, на которую, по мнению Альфреда, отреагировал бы Брюс, был аргумент, что он был бы более полезен, если бы сдался и поспал несколько часов. — Может быть, утром вы заметите что-нибудь новое. Брюс медленно моргнул, глядя на мониторы — единственный признак того, что он услышал и обдумывал сказанное Альфредом. Этого было достаточно, чтобы Альфред наклонился вперед и, выдержав достаточно долгую паузу, чтобы Брюс мог остановить его, если захочет, забрал мышь из-под холодных пальцев Брюса и перевел компьютер в режим ожидания. Только тогда Брюс повернулся к нему и тихо вздохнул, как будто до этого момента не позволял себе дышать. Альфред протянул руку, намереваясь взять Брюса за подбородок своей огрубевшей ладонью. Он не решался прикоснуться к нему, старался вести себя настолько деликатно, насколько это возможно, понимая, что Брюс может отказать ему. Неверное движение, неверное слово заставили бы Брюса отвернуться и замкнуться в себе. Его грудь болезненно сжалась, когда Брюс опустил подбородок на ладонь, его мягкое дыхание согревало обнаженное запястье Альфреда. Он сглотнул, чувствуя, как тяжесть головы Брюса давит на его руку. Тяжёлый. Измученный. На мгновение он замер, просто касаясь его лица. Все еще медленно, очень медленно, его большой палец двинулся, чтобы погладить щетину на подбородке Брюса. Всё внутри сжалось в ожидании момента, когда Брюс отстранится. Вместо этого его залитые смолой глаза закрылись, его тело постепенно расслаблялось, подавшись навстречу прикосновениям Альфреда. — Душ, — пробормотал Альфред, проводя толстыми пальцами по волосам Брюса, пряди которых были слишком мягкими от масла и пота. Ему очень хотелось запихнуть в него немного еды, но опыт подсказывал Альфреду, что утром у него будет больше шансов, поэтому он мысленно спланировал завтрак из яиц, вафель, бекона, фруктов… Всего, что, по его мнению, Брюс мог бы поднести ко рту на вилке, прожевать и проглотить. Альфред удовлетворился тем, что взял стакан с водой и отнес его с ними наверх, держа его одной рукой, а другой осторожно придерживая Брюса за поясницу. Брюс пошевелился и огляделся, как только они оказались в главном доме — так он поступал когда был на пределе своих возможностей, как сейчас, в полудреме. Альфред часто задавался вопросом, не ищет ли Брюс своих родителей, словно не прошло и времени, и он все еще ожидал, что они появятся из-за угла, а последние несколько десятилетий были не более чем кошмарным сном. Иногда Альфред всё еще ожидал, что поднимет глаза и увидит Томаса, смотрящего на него, харизматичного и удивительно живого, в его взгляде было что-то такое, что всегда заставляло Альфреда останавливаться на месте, смущённого и потрясённого. Они вместе вошли в огромную ванную комнату, стены которой были цвета глубокого индиго, темные, красивые и нарочитые, как и весь остальной дом. Альфред поставил воду на стол, прежде чем открыть аптечку, скрытую за большим зеркалом над раковиной, избегая отражения собственных глаз. Он схватил упаковку салфеток для снятия макияжа с глаз и принялся доставать одну из них, делая вид, что не замечает, как Брюс раздевается. Он подошёл, как только Брюс уселся на антикварную скамью, один из многих предметов вычурной мебели в ванной комнате. Альфред попытался представить его сидящим на закрытом сиденье унитаза, как обычный мужчина в обычной ванной, а не на обитом бархатом диванчике в мраморном гроте. Раньше всё так и было. Брюс не всегда был замкнут в этих стенах. Когда-то у него была жизнь за пределами дома Уэйнов и пещеры. За пределами Альфреда. Он напряжённо заморгал. Он перевёл взгляд на Брюса, который смотрел на него сверху, подставляя своё лицо единственному человеку, который знал истинную причину того, почему его глаза обведены чёрным. Единственному человеку, которому он доверял стирать по ночам следы того, кем он был. Альфред провел по щеке Брюса и начал стирать чёрный карандаш с нежных складок его век, поглаживая большим пальцем скулу в знак извинения за то, что он трет и без того воспалённые глаза. Альфред потратил больше времени, чем действительно требовалось для выполнения задания, внимательно рассматривая его со всех сторон, зная, что независимо от того, насколько он был осторожен, утром под глазами Брюса всегда будут тёмные следы, словно ночью он плакал чернильными слезами. Глаза, которые затуманенно смотрели на него в ответ, были красными и воспалёнными. Альфред дёрнулся и неохотно оторвался от его лица, чтобы принести глазные капли, которые он настоял, чтобы Брюс использовал, и знал, что тот редко это делает. Он не встретил сопротивления, наклонил голову Брюса и закапал капли ему в глаза. Брюс зашипел, когда лекарство обожгло его раздражённые глаза, прежде чем вздохнуть с облегчением, когда капли начали действовать, снимая покраснение и боль. Альфреду нравилась эта часть. Нравилось, когда что-то, что он делал, приносило Брюсу облегчение. Когда он действительно помогал. Именно поэтому он позволил взорвать себя во время дела Риддлера. Так хотелось помочь, избавить Брюса от времени, от бессонной ночи, когда он пытался взломать еще один шифр. Он взглянул на посылку, адресованную Брюсу, и без колебаний вскрыл её сам. Он делал бы это снова, и снова, и снова, зная, что, возможно, спас Брюсу жизнь. Зная также, что Брюс, скорее всего, заметил бы бомбу такой, какой она была, гораздо раньше. Но что, если бы он этого не сделал? Что, если бы он сам открыл эту упаковку и не заметил мигающих огней, его глаза были такими налитыми кровью, такими полными слез, что он слишком долго не мог их сморгнуть… Нет, нет. Он погладил Брюса по гладким волосам, как будто мог отогнать от него весь вред и страдание. Как будто он мог уберечь его в одиночку под защитой своей всеобъемлющей преданности. Брюс поднял глаза на лицо Альфреда, теперь более ясное, менее затуманенное. С каждым вдохом Брюс тянулся к нему, притягивая Альфреда к себе и требуя его губ. Брюс целовался так, как никто из тех, кого Альфред когда-либо знал. Он не предпринимал какие-либо действий, но всегда был готов, раскрываясь ровно настолько, чтобы впустить губы Альфреда, его язык, его зубы, отдавая именно то, что требовалось. Он был одновременно рассеянным и настойчивым. Мысли Альфреда спутались, когда он поднял обе руки, чтобы прижать голову Брюса к своей собственной, создавая подобие контроля. Иногда он задавался вопросом, как это произошло. Сдвиг. Как Брюс стал для него целой вселенной, заслоняя всё остальное до тех пор, пока не остался только он, яркая-яркая звезда с таким сильным гравитационным притяжением, что все молекулы Альфреда неизбежно устремлялись к ней. Он смел предположить, что это был ряд небольших выборов. Он остался после того, как Томас и Марта были убиты, даже несмотря на то, что его собственное сердце было разбито. Он взглянул на маленькое личико Брюса, опустошённое болью и потерей, и не смог уйти. А потом снова, в течение разрушительных подростковых лет, гнев и чувство вины изливались из Брюса яростными вспышками, разрушительными и дикими. Он остался. Остался так надолго, что мальчик превратился в подростка, а подросток —в мужчину. Он остался, когда летучая мышь появилась во всей своей неизбежной жалкой праведности. И как же Альфред ненавидел летучую мышь по ночам. Ненавидел то, что летучая мышь однажды заберёт весь его мир. Он яростно держался за Брюса, защищая его. Не имея возможности излить всю свою преданность этому человеку, хотя он желал. Боже, как же он этого хотел. Когда-то он думал, что у Брюса будет нормальная жизнь. Партнер. Дети, если он захочет. Он старался сделать это будущее возможным для него, уступая при этом требованию Брюса научить его драться. Он не смог предвидеть это, пока не стало слишком поздно. Он не ожидал, что на свет явится эта летучая мышь и поглотит их жизни. Пути назад нет Вот тогда-то это и случилось. Брюс потянулся к нему, требуя, как всегда, стать центром вселенной Альфреда, только на этот раз новым, более пугающим способом. И Альфред ушел, сам того не желая. Он был жадным собственником, испытавшим шокирующее облегчение. Но затем последовало горе. Летучая мышь завладела ими обоими, заключила их в неразрывный круг, плотно вращающийся вокруг друг друга. Это было совсем не то, чего он хотел для Брюса. Но точно так же, как он не смог предвидеть появление летучей мыши и каким-то образом спасти Брюса от самого себя, он также не смог вырвать сына Томаса Уэйна из своих объятий и отослать его прочь. Брюс оторвался от его губ и рассеянно погладил бороду Альфреда одним тонким пальцем, изучая его лицо. Альфреду стало интересно, что он там увидел. Почему он выбрал Альфреда, человека, который по возрасту годился ему в отцы, хотя и не был его отцом, о чем Брюс так любил ему напоминать. Почему не кто-то помоложе, кто-то без темных воспоминаний, отражающихся в нем каждый раз, когда их глаза встречаются? Он никогда не узнает. Но он был благодарен, ох, как благодарен (виновато-стыдливо-ужасно-восторженно-превосходно), что Брюс увидел в нём то, что ему было нужно. Что-то, в чём он нуждался. Брюс схватил руку Альфреда и завел её между своих ног, где он был тверд и напряжён. Другой рукой он притянул лицо Альфреда к своему, чтобы поцеловать его еще раз, как сомнамбула, — одновременно и присутствуя, и отсутствуя, но при этом требовательно. Альфред обхватил его рукой, и его хватка на мгновение дрогнула. Прикосновение к Брюсу всегда приводило его в оцепенение. Брюс диктовал темп и ритм, быстро, но с более легкой хваткой, чем Альфред использовал на себе. Казалось, его больше приводит в восторг мягкое трение, нежели давление. Альфред надежно обхватил его одной рукой за плечи и спину, а другой рукой двигал по члену, нежно и быстро, едва сжимая кулаки. Брюс прильнул к нему, обхватив обеими руками за шею, задыхаясь в поцелуе, который превратился чуть больше, чем в поцелуй зубами. — Альфред! — задыхаясь и выгибаясь назад, простонал он, наполняя спермой ослабевшую хватку Альфреда. Альфреду оставалось только смотреть на него с беспомощным обожанием и следить за тем, чтобы он не упал с этой нелепой скамейки. Пенниуорт притянул Брюса к себе и держал его так, пока тот, словно находился не здесь. Он прикрыл глаза и дыхание его начало замедляться. Тело Брюса было таким свободным в его объятиях. Это так контрастировало с тем, каким напряжённым он был обычно. Альфред поцеловал его в висок и прижался к нему, зная, что Брюс очень скоро проснется. Ему нужно принять душ и поспать. Утром его ждет хороший завтрак, который он, как надеется Альфред, успеет съесть до того, как летучая мышь снова возьмет верх и Брюс, его Брюс, отойдет на второй план, уступив место нуждам целого города. Но пока что он принадлежал Альфреду. Он держал его до тех пор, пока Брюс не сел, и часть напряжения вернулась в его тело. Альфред оставил его ровно настолько, чтобы вымыть руки и взять стакан с водой с мраморной столешницы, вложив его в слабую руку Брюса. Он снова сел рядом с ним, заботливо обхватив его одной рукой, пока тот пил, следя за тем, чтобы тот выпил весь стакан. Это были мелочи. Те мелочи, которые он смог сделать, чтобы помочь. Они продолжали накапливаться и накапливались до тех пор, пока это чувство не стало слишком большим, чтобы носить его внутри себя. Если бы только он мог отдать Брюсу все сразу, отдать все запасы своего тела, как какое-нибудь фамильное ожерелье, за один раз, прочно, по-настоящему и надолго, тогда, возможно, этого было бы достаточно. Он взял пустой стакан из дрожащей руки Брюса, разглядывая шрамы, которые тянулись по его руке, как иероглифы. Брюс, покачиваясь, поднялся на ноги, поблёскивая на фоне темных стен. Он потянулся к Альфреду, притянул его к себе и поцеловал в щеку прямо у края тщательно ухоженных волос на лице. — Спасибо, Альфред. Альфред моргнул, глядя на него. — Не за что, — он еще раз провел рукой по волосам Брюса, запечатлев нежный поцелуй на его лбу. — Пойдём в душ. Брюс одарил его редкой улыбкой, маленькой и драгоценной. Затем он повернулся, и в душе полилась вода, когда Альфред наклонился, чтобы собрать с мраморного пола разбросанную одежду. Чёрную, как тени.