1. ...всё, что достигает предела, становится своей собственной противоположностью. — Барти Крауч-мл. —

              В момент своего падения душа словно превращается в камень и бьёт каждого, кто оказался у неё на пути. Она — как слепое орудие Рока. Злого, беспощадного и беспринципного Рока. Всё и вся перестаёт иметь для неё какое–либо значение. Ей настолько больно, что она способна лишь обороняться. И обороняется от всего, от всех — от врагов, друзей, ветряных мельниц… Когда ты испытываешь предельную боль, ты перестаёшь думать о том, что кому–то тоже может быть больно. Напротив, тебе, вдруг, начинает хотеться, чтобы все так страдали и мучились, как ты. Ты желаешь им зла. Впрочем, ты хорошо понимаешь и другое: никто и никогда не поймёт, и не поднимется до твоей боли. Никто и никогда. И от осознания этой мысли становится ещё больнее. Ты один на один с бесконечностью страдания. Это предельная точка эгоизма: когда душа, растерявшая прежнюю память о Красоте, утратив прежние знания о «благе», становится жестокой. Может ли душа творить зло? Может ли она разрушать Красоту? К сожалению, да. Может. Неслучайно, Инь в философии Дао, достигая предела, превращается в Ян, и наоборот. Все, что достигает предела, становится своей собственной противоположностью. Ангел превращается в Демона… Анхель де Куатье, «Яблоко Евы».              — 1981 год —        [Великобритания]                    — Вы слышали?              — Что?                     — Ликуйте, потому что Вы-Знаете-Кто наконец исчез! Даже магглы должны устроить праздник в этот самый счастливый день!              — Тот-Кого-Нельзя-Называть мёртв! Какие прекрасные новости!        Не успел угаснуть пепел вчерашнего дня после произошедшего, как весть будто на крыльях, разлетелась по всему Туманному Альбиону, пожирая тишину и спокойствие, ничуть не уступая в скорости лесному пожару. Словно стая встревоженных птиц, сорвавшихся с обжитого места, людские голоса гулко разносили пересуды и домыслы — всюду оживлённо обсуждали происшествие. Впрочем, люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка.              — Правда что-ли?!              — Тот-Кого-Нельзя-Называть мёртв?!              — Неужели правда?              И в этом неверии не было ничего странного. Никто и помыслить не мог, что найдётся смельчак, способный сразить чудовище.        И всё же, это было правдой. Шепот, сначала робкий и неуверенный, набирал силу, превращаясь в уверенный гул. Новости, словно волна, прокатились по улицам, взбираясь по фасадам домов, проникая в каждую лавку, добираясь до самых дальних уголков. Везде, где только можно было собраться, люди замирали, прислушиваясь к обрывкам фраз, пытаясь уловить хоть крохотную частичку надежды, которая, казалось, вот-вот ускользнет, растает, как утренний туман.        «Мёртв… наконец-то…» — шептали одни, с недоверием смотря друг на друга, словно опасаясь, что это всего лишь хитроумная уловка, очередной кошмар, от которого вот-вот пробудишься. Другие, более смелые, радостно выкрикивали это слово, срывая голоса, и тут же замолкали, пугаясь собственной дерзости. Ведь столько лет страх сковывал их, заставлял прятаться, молчать, жить в тени.        Но вместе с радостью приходил и вопрос: кто же этот герой? Кто тот, кто смог совершить невозможное? Этот вопрос витал в воздухе, невидимой нитью связывая всех.              — Кто это сделал? Кто смог?              — Кто же?..              — Враньё это все!              — Разве кому-то это под силу? Ведь даже авроры…              — Да нет же! Нет же! Говорю вам, он мёртв!              — И что там? Что?              — Не томи!              — Говорят…              — …это Поттеры…              — …да, совершенно верно, это Поттеры, именно так мне рассказывали...              — …да, их сын, Гарри...        Да, спасение принёс младенец. Совсем ещё кроха, который даже и не подозревал, какой подвиг совершил.        Как уже говорилось ранее, люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка. Конечно, это пытались пресечь, но молва все равно неслась от человека к человеку, подгоняемая длинными языками.               И в этом не было ничего предосудительного… еще вчера трепетавшие от страха перед Тем-Кого-Нельзя-Называть, теперь чувствовали себя свободными, как птицы, вырвавшиеся из клетки. В глазах мелькала надежда, а в разговорах звучал тот самый долгожданный облегченный вздох. На лицах, еще недавно искаженных гримасой ужаса, расцветали улыбки. Звучал смех, где раньше царила лишь скорбь. Улицы наполнились ликующей толпой, которая, казалось, забыла обо всех своих горестях, разделяя общую радость. Даже те, кто прятался долгие годы, осмелились выйти из своих убежищ, с опаской, но все же с благодарностью вдыхая воздух свободы. Конечно, не все испытывали одинаковое ликование. Были и те — приспешники Темного Лорда, чьи сердца сжимались от страха и отчаяния. Они, как тени, старались затеряться в толпе, боясь обнаружения, оплакивая своего повелителя и предчувствуя грядущие беды. Но их голоса, заглушенные всеобщим восторгом, звучали тихо и безнадежно. Большинство же, как будто очнувшись от кошмарного сна, стремились наверстать упущенное. Празднества вспыхивали спонтанно, подталкиваемые искренним желанием отметить конец темной эпохи. Люди поднимали бокалы за тех, кто пал в борьбе, и за тех, кто выстоял. День, который еще совсем недавно казался лишь очередной страницей в книге страданий, превратился в символ новой надежды. И хотя пепел еще не успел остыть, а шрамы от недавних бед оставались на земле и в душах, будущее казалось светлее. Чувство общей победы, объединяя самых разных людей, давало силы жить дальше, строить новый мир, свободный от тени страха. Тот-Кого-Нельзя-Называть ушел, и на его месте рождалось нечто новое, нечто, что дарило им веру в лучшее. По крайней мере, так казалось…               [Великобритания, Лондон, улица Уайтхолл, Министерство Магии Великобритании, главное отделение Аврората, допросная #4]                    Небольшая комната, в которую привели едва державшегося на ногах Бартемиуса Крауча-мл., встретила его голыми серыми стенами. Беглый рассредоточенный и даже потерянный взгляд успел выхватить зеркало во всю стену — было похоже на окно, но нет… оно было совершенно непроницаемо и отражало лишь те самые голые серые стены. Еще тут был стол и несколько стульев. Эта комната будто бы звенела пустотой, но Крауч не замечал этого, будто ему и вовсе было все равно, где он и с кем.              — Садитесь, мистер Крауч, — его толкнули в сторону стула.        Этот толчок оказался настолько сильным, что молодой мужчина, едва державшийся на ногах, буквально влетел в стул, который под ним пошатнулся, но все же устоял. Стой тот хоть немного дальше, Крауч бы повалился прямо на пол, не сумев удержаться на ногах. Однако он не возмутился, не потребовал быть аккуратнее или что-то в этом роде. Как уже говорилось ранее, казалось, ему было попросту все равно.        Ранее уважительное «мистер Крауч» прозвучало с явным разочарованием и пренебрежением, даже презрением, словно тот, кого раньше считали гением, сумевшим закончить Хогвартс лучше, чем это сделал хвалёный старик-Дамблдор в своё время, стал… грязным, вызывая брезгливость одним своим существованием, да и само «мистер» было будто насильно выдавлено протоколом.              — Рассказывайте.        Никаких витиеватых фраз, никакого заискивания и «заходов издалека», как бывало раньше, когда необходима была благосклонность гения, сына блистательного отца. Сейчас же все по-другому. Коротко и рублено. Крауч знает этот тон — слышал, как говорили таким с некоторыми воришками из Лютного переулка на допросах, когда тех удавалось изловить и когда ему разрешали присутствовать, в качестве практики.        «Рассказывайте» — звучит приказом. Но Крауч молчит. Он просто не хочет. Не хочет находиться здесь. Не хочет говорить что-либо. Не хочет. Единственное желание — чтобы этот день закончился… чтобы все закончилось. И не важно, что именно подразумевалось под словом «все». Просто Крауч устал. Настолько, что даже сидеть тут, казалось, было для него чем-то невыносимо тяжелым.              — Что?        Его голос звучал хрипло, глухо, совсем негромко и отрешенно. Казалось, он был пустым настолько же, насколько пустой была эта самая комната.        Это «Что?» было буквально насильно вытолкнуто буква за буквой изо рта, а «Что?» будто бы цеплялось за язык, зубы, внутреннюю сторону щёк, губы, лишь бы не показываться снаружи.              — Все, что знаете, — последовал короткий и рубленный ответ.               «Отец, отец…»              Все, что знал? Барти знал слишком много. Так и не смог забыть скорчившуюся на полу беременную Беллатрису Лестрейндж, которая ещё не стала убийцей и отчаянно прикрывала ладонями свой живот, ее крики, мольба все ещё звучали в голове, как и крики совсем ещё юной младшей сестры Долохова, помнил надгробие с именем лучшего друга, под которым осталась лишь пустая могила. Но его спрашивали не об этом.               «…я врал, принёс много страданий за свою жизнь… как ты и сказал, нет в мире такого зла, которого я бы не совершил!»              Барти не должен был оказаться здесь. Слишком много незавершённого. Ещё больше ему необходимо было сделать, чтобы вытащить тех, кого ещё мог.        Но Барти знал, что все закончится именно так.               «…но ни разу я не хотел причинить боль тебе! Я просто видел больше!»               Для подобного знания не было каких-либо особых в своей монументальности причин. В конце концов, он был далеко не слаб и не глуп, а если сталкивался с превосходящей силой, то всегда можно обернуть эту самую «силу» против ее же владельца, в чем тоже был весьма искусен. Но он видел предвестия надвигающегося на него рока, ощущал, как аврорские ищейки, ведомые чьей-то призрачной рукой, как послушные марионетки, крадутся к порогу его дома — слышал клацанье их оголодавших пастей, готовых сомкнуться на его шее.               «Отец, отец… Хоть раз я просил у тебя награды или поощрения?.. А ты… теперь даже не дашь мне шанса просто жить?»              План Барти был выверен, возможные погрешности учтены, но, видимо, не все можно просчитать, особенно если имеешь дела с людьми, которые имели весьма отдаленное представление о существовании такого слова, как «план». Впрочем, все этих аврорах в своих одеждах непогрешимой добродетели… они не действовали сами, так и не осознав, что были лишь послушными в своем безволии инструментами в более умелых руках, как кисти, удерживаемые искусными в своём мастерстве тонкими пальцами художника.               «Дамблдор… А ты и правда хорош! Не думал, что паду именно из-за тебя! Постоянное «все заслуживают второго шанса»… это просто гениально! Неудивительно, что ты смог так долго скрываться в тени… Прости, что с тобой обращался… неподобающе.»              Барти смог докопаться до сути, выяснить, кто же спутал ему все карты… слишком поздно. Кто-то, возможно, назвал бы сложившийся досадный итог фатальной неудачей. Но Барти предпочитал твердо и прочно стоять обеими ногами на земле. И эта острозаточенная «приземленность», которую тот в себе любовно взрастил, была единственным, за что, по его мнению, и стоило держаться. Так что, все те неудачи, что время от времени с ним случались, он сам никогда не называл именно «неудачами». Неудач, в принципе, не существовало — все они так или иначе были ошибками и просчетами, не более того. И ошибся именно Барти, подпустив этих шакалов слишком близко к порогу своего дома.        Он знал, что всё закончится так. Знал, что это произойдет именно сегодня. Не знал лишь то, что свобода оборвется руками безумного старика в цветастой мантии.        Это, наверное, казалось до смехотворного правильным, особенно Дамблдору, что до последнего цеплялся за спасительную тень собственной славы, отчаянно не желая выходить на свет, открыть пропитанное фальшью лицо. Словно все так и должно было быть с самого начала. Хотя ещё несколько лет назад Барти бы всячески отрицал подобный исход, считая его абсолютно неправильным, даже ошибочным. Скажи ему кто-то еще тогда, к чему все придет, он бы одарил этого глупого человека нечитаемым взглядом, приправленным неизменной вежливой улыбкой. Когда все это началось? Несведущий скажет, что правильным ответом будет… «когда среди пойманных последователей Лорда стали мелькать те, кто ими никогда не был»… но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос в корне не верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить, от того Барти и не обратил внимание, упустил тот момент, когда все ещё можно было переиграть. И все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочки событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самого себя.        Его сдал Каркаров? Фальшивый Пожиратель, который перечислил список необходимых имён, который был выдан ему заранее. Амнистия, выданная ему, была такой же фальшивой, как он сам. А все для того, чтобы смахнуть Барти с доски.        Да, Барти схватили ещё в зале суда под взглядами шокированной публики. Однако в допросной оказался далеко не сразу — общественность бы вряд ли приняла, что сына знаменитого чиновника при наградах, гордость Хогвартса, гения так просто бросают в Азкабан после слов преступника. Это так не работает, о чем тот же Дамблдор был прекрасно осведомлен. Барти Крауч был не тем, кого можно было с легкостью отправить в утиль, нет, необходимо было подготовить почву, чтобы проще оказалось сменить общественное мнение. Поэтому Барти сопроводили в дом.               «Его дом перевернули вверх дном — причём, это никакая не метафора, все в самом буквальном из смыслов. Даже кровать с балдахином была перевёрнута набок. Книги, что раньше стояли на полках, оказались свалены на пол. Даже карманы мантий были вывернуты.        — Обыск? Серьезно? — спросил Барти, наблюдая, как вытряхивали его сумку, высыпая содержимое на пол, без стеснения изучая его. — Считаете он оправдан?        — У каждого действия есть последствия. Уж ты-то должен был об этом знать, — а во взгляде заместителя Главы Аврората уже не осталось ничего дружеского.        «Мразь.» — единственное, что проскочило в мыслях Барти, возможно, мысль была настолько яркая, что даже отразилась на его лице, вот только никому не было никакого дела до его мыслей. И нет, не только сейчас, им было плевать и раньше.        Барти толкнули к стене. В его сторону было направлено сразу шесть палочек.        Они его боялись. Это читалось в их глазах, дыхании, в том, как их пальцы напряжённо сжимали палочки.        — Поднимите руки вверх и развернитесь! — голос какого-то молодого аврора звенел нервозностью.        — Вы серьезно? — спросил Барти, но не у него, а у того самого заместителя.        — Похоже, что я шучу?        — Я же буквально на днях подписывал открытки твоим детям на день рождения, — от собственных слов почему-то стало тошно, ведь в мыслях было нечто вроде.»        — Просто не делай глупостей. Все закончится быстро.»              Да, Барти приставили к стене — он помнил, как совсем ещё зелёный аврор постучал носком ботинка по внутренней стороне ног, заставляя расставить их шире. Унизительно. Словно он был какой-то очередной шушерой с Лютного. А в голове звучали, как на повторе слова заместителя: «У каждого действия есть последствия. Уж ты-то должен был об этом знать.».        Разве это он? Разве таков его конец? Жизнь Барти должна была быть похожей на расшитую серебряной и изумрудной нитями парадную мантию, что своим блеском скрывали все несовершенства, те самые одежды, что обратили «сына Бартемиуса Крауча-ст.» в кого-то не менее значимого, в того, кто был ценен сам по себе без вездесущей тени отца, обласканного уважением и почитанием тех, кто раньше смотрел с пренебрежением. Но парадная мантия обуглилась, почернела, утратив блеск, лоск. И Барти имел все шансы последовать за ними, повторить их незавидную участь, обратившись никому ненужной угольной пылью, затерявшись в вехах истории, где его собственное имя станет несмешной шуткой, издёвкой, глумливым оскорблением, возвращая того к истокам, замыкая такое путанное плетение уробороса.        Молчание затянулось.        Барти этого не ощущал. Ему нечего было сказать. Нечего добавить.              — Давайте условимся с первого раза — не надо притворяться, прикидываться, играть.        Этих слов Барти почти не слышал. Ему хотелось сделать глубокий вдох, но дыхание стало прерывистым и дышать было трудно, словно воздух, как и голос человека напротив, с трудом проникал через какой-то невидимый барьер, окруживший его. Голова онемела, словно по ней перед этим колотили. Барти ощутил тошноту, которая поднималась от самых кончиков пальцев ног. Какие бы усилия Крауч ни прилагал, чтобы вздохнуть, в него попадало только мизерное количество воздуха, причем ему казалось, что он поступает не через нос или рот, а через крошечное отверстие в груди, что невозможно, ведь никакого отверстия не было… жаль. Время от времени пронзительная боль ударяла в сердце. Набухшие вены на висках пульсировали. Стоило закрыть глаза, как Барти словно с чудовищной скоростью затягивало в мерзкий водоворот, пропитанный тихой сдерживаемой яростью.        Надо было взять себя в руки. Хотя бы попытаться.        Слух уловил тиканье часов, прямо над головой того, кто с ним говорил. Даже странно, что Барти не заметил часы, когда только вошёл, но они тут были: круглые, белые, без цифр, но с черными прямыми короткими линиями, своеобразными метками, которые позволяли определить, который сейчас час. Но Крауч даже не попытался понять, сколько сейчас было времени. Он сосредоточился на самом тиканье — этот звук своей регулярностью позволял хоть немного взять себя в руки, успокоиться или… хотя бы попытаться это сделать.              — Нам все известно.        Этот голос выводил из равновесия, ввинчиваясь, словно бур, в ту иллюзию спокойствия, которую Барти усиленно старался навязать самому себе. Резкий, можно даже сказать, режущий, четко поставленный. Человек, говоривший им, исторгал лишь короткие и рубленные фразы, которые возвращали в реальность, хотел того Крауч или нет.               «Нам все известно.»               Эти слова будто бы проникли внутрь и застыли внутри головы, прямо как птица, пойманная в клетку. Неожиданно ограниченная в свободе, она летала, отчаянно и даже бешено размахивая крыльями в попытке вырваться, билась о стенки черепной коробки, разбивая те три слова на десятки таких же, что эхом звучали внутри на повторе, словно сломанный граммофон, тонкой иглой скользящий по истерзанному разуму, повторяя короткий отрезок проигранной мелодии снова и снова: «нам все известно, нам все известно, нам все… известно… известно… все… нам известно…все…».        И Барти не выдержал.              — Что?! Что вам известно?! Вы ни черта не знаете! Ни черта! — было удивительно, что у Барти нашлись силы на шипение: надрывное, озлобленное, яростное и отчаянное, но даже этому шипению было не под силу заполнить пустоту этой комнаты. — Если бы вы знали все… да хоть что-то! Я бы здесь не сидел! Слышите?! Вы слышите меня?! — еще недавно подрагивающие пальцы неожиданно уверенно и даже как-то зло сжались в кулаки до побелевших костяшек и до отметин, что определенно останутся на внутренней стороне ладони от коротко остриженных ногтей.        Кулаки Барти с грохотом опустились на ровную поверхность стола. Кандалы на запястьях, ограничивающие магию, жалобно звякнули цепью, что не позволяла раздвинуть руки слишком широко.              — Вы признаете, что состояли в организации, известной, как «Пожиратели Смерти»?        Задавшего этот вопрос… того, кто сидел напротив, совершенно не смутили ни крики, ни удар по столу, хотя от последнего он все же едва заметно вздрогнул. Однако его голос оставался таким же, как и был.              — Не. Пожиратели. Смерти, — Барти буквально это выдавил из себя, от того собственный голос звучал тяжело, давяще, с явно сдерживаемым гневом. — Вальпургиевы. Рыцари.        Крауч понимал, что нужно успокоиться, взять себя в руки. Но не получалось. Разум и язык тут же среагировали на прозвучавшее обвинение, как реагирует собака на команду «фас». И ведь знал, что чем эмоциональнее реагирует, тем больше это играет на руку тем, кто его допрашивал, но все равно… не мог остановить себя.              — Вы признаете, что состояли в организации, известной, как «Пожиратели Смерти»?              — Вы меня слышите?! Я не состоял ни в какой организации с таким скверным названием! — снова сорвался на шипение Крауч. — Не было никаких «Пожирателей»! Не было! Слышите?! В этом же нет никакого смысла…        Взмах палочки человека напротив оборвал пылкую речь Барти — Силенцио угадывалось сразу. Горло Крауча словно бы перехватило, и из него не вылетало ни слова. Он открывал рот в попытке пробиться через магию, но голосовые связки лишь подрагивали и слышался только какой-то странный свистящий звук.              — Так мы и за сутки не управимся, — проговорил человек, сидящий напротив. — Принесите сыворотку правды.               [где-то в Северном море, тюрьма «Азкабан», нижний этаж]               «— Ваше имя?        — Барти Крауч.        — Полное имя.        — Бартемиус Каспер Крауч-младший.        — Дата рождения?        — Первое января. Тысяча девятьсот шестьдесят второй год.        — Учебное учреждение, в котором вы получаете образование?        — Школа чародейства и волшебства «Хогвартс».        — Факультет?        — Слизерин.»               Безопасность или же защищённость — одна из базовых потребностей любого живого существа: будь то животное, маггл, грязнокровка, магглорождённый, полукровка, чистокровный или кто-либо другой. Барти исключением не являлся, несмотря на то, что он был чистокровным магом, считался гением.        Спокойное состояние духа, внутреннее равновесие, уверенность в собственной защищенности от угрозы или опасности… все это было у Барти. Он многое знал и продолжал изучать. Ему было известно огромное количество запретных знаний, магия ластилась к нему подобно ласковому котёнку, а лезвия ножей в его руках способны были создать смертоносной красоты мелодию, вспарывая воздух и плоть противников. Он умел хорошо держать удар. Ловкость, рефлексы, чутьё — все отточено бесконечными тренировками. Конечно, всегда было место для опасности и риска. Но чувство защищённости, уверенность в собственных силах никогда не оставляли его. Все это действительно было. Было.        Но…        Его лишили оружия. Это не могло ослабить Барти, готового сражаться за самого себя, казалось бы, до последнего вздоха, выгрызать глотки врагам зубами, если придётся, ведь даже без оружия, оставался опасным противником. Вот только на оружии никто останавливаться и не собирался. На запястьях и лодыжках оковы, что сдерживали магию. Его раздели, не оставив даже исподнего, словно в попытке сделать ещё более уязвимым, униженным, выдав тюремную робу, которая больше напоминала лоскут ткани. «Животные не заслуживают одежды» — вот, что он слышал. И не единожды. На задней части шеи появился номер заключённого, намертво въедаясь в кожу: теперь у него не было имени, лишь набор цифр. Первые четыре дня не было ни воды, ни еды — это истощало. Спать дольше не позволяли, изматывая. Но даже это… лишь верхушка айсберга, в который Барти врезался со всей силы. Удары следовали за ударами: руки, ноги, оружие — в ход шло все. После ему, конечно, залечивали раны, чтобы не сдох раньше времени, но потом все начиналось заново. Каждые четыре дня ему давали скудный паек в миске, похожей на собачью. А потом снова, сводящий болезненными спазмами желудок, голод, иссушающая глотку, жажда. И не стоило забывать о дементорах, которые здесь были довольно частыми гостями.        Барти остался один. Больше не было никакой защиты. Разлетелась вдребезги на множество осколков, которые было уже не собрать воедино, не склеить, как было.               «— Совершали ли вы что-то, что нарушает законы Британского Министерства Магии?        — Да.        — Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к нападению на магглов и магглорождённых магов?        — Да.        — Разглашали ли вы информацию о планируемых Министерством Магии операциях?        — Да.        — Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к пыткам четы Лонгботтомов, которые привели к необратимым повреждениям разума у обоих?        — Да.        — В чем заключалась ваша причастность?        — Я был одним из тех, кто пытал Фрэнка Лонгботтома.        — Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к…»                    …и так до бесконечности.              Шум капающей воды повсюду. Единственный и такой раздражающий звук в этой кромешной тишине, не считая его собственного дыхания. Где-то раздался жалобный писк. Очередная крыса, загнанная в угол, которая больше не выберется отсюда.        Мужчина поднял взгляд к потолку. Темно. Нет выхода. Капли воды. Эта ужасная вонь. Барти казалось, что он сходит с ума. Страх, лихо смешанный с яростью и осознанием собственного бессилия, подбирался все ближе и в конце застрял сухим комом в горле, не проглотить. Дыхание участилось. Воздуха не хватало. Холод. Боль.        На миг подумалось… а что бы сказал отец, окажись он вдруг рядом и увидь своего сына в таком состоянии? Оставалось лишь представлять, ведь отец так ни разу и не навестил его.               «Я тобой разочарован.»              Всего три коротких и лаконичных слова. Вот только смысла в них сокрыто было гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. И да… это были бы именно эти слова.        Вот только ими бы не ограничился…        Барти будто бы видел его в этот момент… словно он был действительно здесь, рядом.        Отец бы лишь сжал губы ещё сильнее, от чего те превратились бы в тонкую линию, в то время как в его глазах за очками-половинками прочно застыло разочарование — именно так он смотрел на сына, когда тот делал что-то «неправильное»… словно он и впрямь был самым большим его разочарованием. В такие моменты, ощущая на себе подобный взгляд, будучи ещё совсем желтоголовым юнцом, он изо всех сил старался все исправить, выправить. Но… Правда в том, что каждый такой взгляд оставлял саднящие царапины-порезы где-то внутри, в наличии которых он вряд ли бы признался даже самому себе.               «Я тобой разочарован.»               Барти засмеялся, но через секунду закашлялся. Ребра болели… Кажется его сильно избили. Жара и холод распространялись по телу в совершенно разных плоскостях. Горло неприятно саднило. Голова разлеталась на части от мерного капания воды. Сосредоточиться и удержать какую-либо мысль становилось все сложнее. Сознание давало сбои. Мужчине стоило огромных усилий держать глаза открытыми. Главное было не потерять сознание, не дать себе отключиться.        Холод камеры Азкабана, в которую оказался брошен Барти пронизывал до костей, но дрожал мужчина не из-за него. Отчаяние и осознание собственного бессилия переполняли его, заставив его невольно сжаться, прижав собственные колени к себе, обхватив их руками. Это не помогало. Не дарило защищенность. Все чувства были обострены… словно обломки, огрызки, что своими неровными и заточенными краями впивались не столько в плоть, а в то, что находится много глубже, пуская колючие иссушенные корни в самое нутро, прорастая. Краучу было страшно. Страшно до такой степени, что внутри ощутимо потряхивало — именно поэтому он дрожал. Тут ничего не могло обещать безопасность. Он остался один.               «Если бы можно было спросить совета… что бы Вы сделали, Милорд?»                      Барти нашел в себе силы подняться на ноги. Серая тюремная роба с номером на груди, с тем же номером, который был выбит на шее, слабо колыхнулась от этого движения.        Наверное, сейчас мужчина и правда был жалким. Жалким, слабым, грязным, ничтожным… прямо как в детстве. Это убивало, душило, выворачивало наизнанку.               «Если бы можно было спросить совета… что бы Вы сделали, Милорд?»               Он развернулся к стене, прислоняясь к холодному бетону своим лбом. Вдох. Выдох. Он пытался успокоиться, взять себя в руки. Не получалось, не выходило.        Кулак все врезался и врезался в стену, пока на бетоне не появились следы крови. А потом, будто бы его ноги враз обессилели, он рухнул на пол. Коротко остриженные ногти беспомощно скребли бетон.                      «Подсудимый Бартемиус Каспер Крауч-мл. за многочисленные преступления, в том числе особо тяжкие, совершенные против Министерства Магии и Магической Британии, приговаривается к пожизненному сроку. Для отбывания срока до исполнения приговора выбрана тюрьма Азкабан.»              …теперь он заключённый номер: «четыре тысячи пятьсот пятьдесят шесть» — магические чернила плотно въелись в кожу, напоминая шрамы на спине, оставленные отцом.               ***              Грохот от соприкосновения металлической дубинки с прутьями камеры заставил, провалившегося в спасительное короткое забытьё, Барти вздрогнуть.              — Время принимать своё лекарство, ублюдок, — голос местного охранника уже не был неожиданностью, ведь приходил он в компании Аластора Грюма и «лекарством» далеко не в первый раз.        Крауч не успел среагировать. Хваленная реакция, отточенные рефлексы все чаще подводили его. И сложно было сказать, была ли виной всему предельная усталость, из-за которой порою не получалось встать на ноги, оставляя лишь возможность передвигаться на четвереньках, или главную роль во всей вакханалии сыграло то самое «лекарство» — смесь какого-то неопознанного зелья и «жидкого империуса», более гуманного, чем исходное заклинание… что ни говори, а невыразимцы ели свой хлеб не зря.        Вот и сейчас его подняли под руки, легко ставя на колени, ещё до того, как мужчина успел хотя бы дернуться в сторону, чтобы хоть как-то этого избежать, оттянуть момент. В первые дни получалось, но… не сейчас.        Игла легко вошла в кожу, попадая точно в вену на шее, заставляя Барти сделать судорожный вздох, запрокидывая голову. «Лекарство» проникло внутрь, растекаясь блаженным и горьковато-сладким ядом по организму до самых кончиков пальцев, глухо ударяясь о сердце.        Удушающая слабость плотным коконом окутывала тело. Она всегда приходила, стоило только принять «лекарство». Иррациональное, неправильное расслабление и слабость. Зловоние слабости и бессилия для Барти всегда было чем-то недопустимым. Она затягивала, уничтожала… прямо как сейчас, когда ноги едва держали, а сознание было не в силах оставаться ясным, словно становясь сонным.        А после его подвешивали к потолку за руки на цепь так, чтобы ноги не доставали до пола. Кандалы, что блокировали магию, тяжелыми и широкими неснимаемыми браслетами обвились в запястья, впиваясь в кожу до боли, до крови, но здесь это мало кого волновало.        Пальцы Грюма с силой сжали подбородок, заставляя поднять опущенную голову.              — Ну, давай же. Открой глаза, заносчивый сопляк, — голос над ухом рождал внутри волну ярости, которая из-за слабости и даже немощности собственного тела не могла прорваться наружу. — Ты же знаешь, что, если не будешь послушным, будет хуже.        Тут его не называли по имени. Словно его не было вовсе, словно… хотели отнять его вместе со всем остальным.               «Если не будешь послушным, будет хуже.»               Это они тоже повторяли. Повторяли каждый раз. И как бы ни боролся Барти, эти слова медленно, постепенно проникали внутрь, под кожу, прямо, как то лекарство. Вот только они въедались не в плоть, а в разум, просачивались в мысли так, что не вытравить, не выкорчевать.        Даже сейчас Барти пытался сопротивляться. Но проклятая слабость не позволяла бороться, ядовито шепча, что нужно послушаться, что он устал… боже, как же он устал!        Мужчина подчинился. С трудом, но раскрыл карие, заметно поблекшие в своём цвете, глаза, хотя веки казались неподъёмными.              — Хороший мальчик. Послушный. С тем вашим слизеринским выродком, наверное, был таким же, — потная ладонь Грюма, от которой за милю несло перехваченным по дороге сюда сандвичем, небрежно похлопала по щеке. — А теперь смотри на меня.        Барти сделал, что ему сказали. Зацепился взглядом за лицо Грюма.        Барти умел противостоять подчинению. Для этого нужны воля, чистый разум, концентрация и твёрдые убеждения — и то… все это помогало бороться с заклинанием, а не модификацией невыразимцев. Но на это и был расчёт, когда иголка входила в тело. Его лишили опорных точек. Не мог сопротивляться.              — Ты все будешь осознавать, будешь понимать.        Голос Грюма двигался на Барти монолитной и неостановимой стеной, сметая те ошмётки барьеров и защиты, что были.              — Но не сможешь сопротивляться.        Грюм продолжал говорить. Барти хотелось заткнуть уши. Лишь бы не слушать. Не слышать. Но руки были скованы намертво. А взгляд, как ни пытался отвести, был прикован неведомой и, казалось бы, непреодолимой силой к лицу того, его стал его личным палачом.              — После каждого удара ты будешь просить «ещё».        Это тихий и спокойный голос, шепчущий на ухо его приговор, проникал глубоко, прямо в подкорку, словно самое настоящее заклинание.              — Ведь ты плохо себя вёл. Сам знаешь это. А когда питомец ведёт себя плохо, он получает наказание.        Рваный вздох сорвался с губ Барти.        Первый удар.               «Ты все будешь осознавать, будешь понимать.»               В этот раз это была не бита, даже не кулак. Тонкий прут. Рассек воздух с пронзительным свистом, оставляя четкий след на коже.              — Ещё… — проговорил Барти, смотря в стену невидящим взглядом.               «Хороший мальчик. Послушный.»               Второй удар.               «Но не сможешь сопротивляться.»               Гораздо сильнее первого. Он рассекает кожу так, словно по ней проводят остро заточенным лезвием, едва касаясь, невесомо. Выступают первые капельки крови. Они тускло блестят, как крохотные рубины.              — Ещё…               «Хороший мальчик. Послушный.»                     Третий удар.               «После каждого удара ты будешь просить «ещё».»               Прут прорезает кожу. Теперь это не пара рубиновых капель. Рана тонкой чертой теперь украшает спину.        Мужчина сжимает зубы так, что скулы буквально сводит, превращая в камень. Руки в кандалах дёргаются под аккомпанемент звона тяжелого металла. Но Барти не издаёт ни звука, кроме одного единственного слова.              — Ещё…               «Хороший мальчик. Послушный.»               Четвертый удар.               «Ведь ты плохо себя вёл. Сам знаешь это.»               И снова ни звука, кроме того единственного «ещё…». Барти терпит. Терпит несмотря на то, что с каждым новых ударом слышит треск внутри себя. Глубоко. И этот треск лишь набирал силу.              — Ещё… — хриплым шепотом, на грани слышимости.               «Хороший мальчик. Послушный.»               Пятый удар.               «А когда питомец ведёт себя плохо, он получает наказание.»               Физическая боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить. Тело слабо реагирует, инстинктивно дергает. Мышцы сокращаются под звон кандалов. Но терзает мужчину не это. Та боль, что внутри, ударяет гораздо сильнее, обжигает нутро каленным железном после каждого покорного «ещё…». Эти раны не залечить, от них не избавиться. Они будут кровоточить, теряясь в знакомых петлях бесконечности.              — Ещё…               «Хороший мальчик. Послушный.»               Удар следовал за ударом. Паузы слишком выверенные, короткие — длинной в один рванный вздох и три, будто бы заговоренные буквы, которые срывались с его языка, как на повторе. Первый тихий и болезненный стон звучит лишь после десятого удара. Именно тогда Барти не выдерживает, а с прокушенной нижней губы скупо сочится кровь.        Рука Грюма запутывается в волосах, сжимает их, оттягивает, заставляя невольно запрокинуть голову, выгнуть шею.              — Как думаешь… закончим на этом? — до слуха доносится вопрос. — Или считаешь свое наказание недостаточным? — чувствовалась насмешка, неприятно оседающая на обнаженном, словно оголенный и незащищенный нерв, теле.        Эти два вопроса всегда звучали, стоило первому стону сорваться с губ — своего рода кульминация. Они могли считаться бессмысленными, должны были считаться таковыми. На деле это было ещё одним ударом, по-своему заключительным, контрольным и… унизительным, ломающим мужчину до хруста, который слышал лишь он и больше никто. Его словно заставляли признать вслух, что он не заслужил пощады, лишь больше ударов. Приводили к пониманию и принятию того, что согласен с тем, что вёл себя недопустимо, что заслужил наказания, хочет его, нуждается в нем. И это разъедало изнутри, практически убивало.              — Ещё… — почти просяще.        Оглушающе громкий смех, заставивший содрогнуться, был ему ответом. Оборвался он лишь с новым ударом, что без жалости рассек кожу. И он был не последним…               «Я тобой разочарован.»              ***                     В Азкабане ощущение времени и вовсе отсутствовало. Часов не было, как и календаря — тем, кто оказывался в этих мрачных и безжизненных стенах, совершенно ни к чему знать нечто подобное. Ведь срок… он не важен. Когда оказываешься здесь, то невольно возникает уверенность, что выйти уже не получится.        Барти и сам не понял, в какой конкретно момент перестал различать дни. Честно признаться, он даже не знал, прошла ли неделя с его пребывания здесь или… уже месяц? Время завтрака, обеда, ужина — эти понятия и вовсе стерлись из памяти. Еду приносили им тогда, когда о них вспоминали, поэтому опираться на прием пищи, чтобы понять, который час, не получится. Была попытка царапать отметки на ребристой стене, но вскоре попросту сдался, сбившись в какой-то момент. Иногда в камеру попадали газеты, хотя и не часто. По началу, Крауч даже обрадовался, но потом осознал, что газета в руках, на титульной странице которой написана дата выпуска, вряд ли чем-то могла помочь, так как ее «свежесть» легко была поставлена под сомнения из-за посеревших страниц.        Вот и сейчас мужчина сидел, прислонившись спиной к холодной стене.        У ноги стояла пустая миска, похожая на собачью, в которой еще совсем недавно была отвратительная на вкус похлебка. Барти не знал, из чего ее готовили, но предполагал, что та была сделана из не свежей еды, которая годилась разве что в категорию «отходы» или вовсе из крыс, так как их тут было предостаточно — вряд ли Министерство Магии тратилось на закупку свежих продуктов для заключенных, которые не доживают до назначенного им срока отсидки. Но даже если похлебка готовилась из крыс, Крауч ее ел, ибо другой еды в здешнем «меню» не ожидалось. Хотя, стоит отметить, что та, которая была, не отличалась особой питательностью: и без того худощавый мужчина похудел еще больше — благо, отец ещё в юности научил его терпеть и обходиться порою и вовсе без еды… без подобных «тренировок» в Азкабане было бы совсем худо.        Режущий ухо скрежет в камере заставил его резко открыть глаза. В камере не было ни дверей, ни каких-либо источников света, кроме одинокого небольшого окна с решёткой прямо под потолком и свечей, что были в коридоре. До Барти не доносилось иных звуков, кроме воплей других заключенных да свиста ветра, что бился в отвесные черные скалы острова и гулял в трещинах стен внешней крепости. Но зато через небольшое окно прямо под потолком можно было углядеть огрызок неба. Небо было серым и мрачным, и дождь лился вниз, словно оплакивая его судьбу. Как будто кому-то там, на небесах, было дело до несправедливости, в этой стеклянной клетке. Точно такое же небо он видел тогда, когда только оказался здесь — в то время его мучил вопрос, увидит ли он когда-нибудь еще солнце, почувствует ли когда-нибудь еще тепло. Вряд ли, учитывая, что ему предстояло всю оставшуюся жизнь существовать в этом проклятом месте. Это гниющее под землей, вдалеке от солнца, место перемололо его надежды в мельчайшую пыль. Однако иногда здесь до него доносился свежий соленый запах моря, особенно если прислониться к восточной стене — в такие моменты он мог почувствовать что-то, кроме вони собственного немытого тела в застоявшемся воздухе тюремной камеры, плесени.        Камера Барти находилась в самом конце коридора. В этом коридоре, по ту сторону решетки, стоял охранник, один из многих.              — Всё никак не научишься здороваться, как следует, чертов ублюдок? — заговорил охранник.              — Чего ради? — отозвался Барти.              — И где только хвалённое воспитание чистокровных… — охранник раздраженно выдохнул.        Заключенный не имел права задавать вопросы стражам. И не важно, чего они хотели и куда его вели, в конце концов он, добром или поневоле, все равно выполнил бы все, что от него требуют.        Охранник достал металлическую дубинку— да уж, не самый изящный способ побуждения к действию. Если бы не оковы, не истощение, не компания вездесущих дементоров, Барти бы уже повалил этого охранника на лопатки и запихал бы ему эту дубинку в дыру поглубже, чем та, где они оба сейчас находились. Однако проявить способности не было ни малейшего шанса.        Впрочем, охранник внутрь не зашёл. Лишь швырнул газету.              — Скажи спасибо, что по ту сторону о тебе ещё не забыли, — бросил охранник. — А то даже газет не увидел бы.        И после… ушёл, не оглядываясь. А почему не услышал, что Барти ответил: «Скажу обязательно», этот его ответ больше походил на тихое шипение змеи.        Для Барти не было секретом, что о нём не забыли, что пытались ему помочь по мере сил невозможностей. Он знал, кто подговорил охранника доставлять газеты, хоть иногда приносить чистую воду и прочие мелочи — все это дело рук Люциуса Малфоя. И Крауч был ему благодарен: благодарен за помощь, благодарен, что он все ещё верен, что не оставил Крауч и других, кому не повезло.        В руках у мужчины был номер «Ежедневного пророка». Сквозь прутья камеры Барти видел, что иногда охранники делились и с другими заключёнными газетами, но гораздо реже, чем с тем же Краучем. Но те заключённые такие «подарки» оценивали иначе, не читая даже титульного листа — разум уже постепенно оставлял их, поэтому было как-то не до чтения, а другие… использовали ее, как туалетную бумагу. Мало кого из тех, кого жизнь закинула сюда, интересовался тем, что творится за стенами неприступной тюрьмы Азкабан. И их можно было понять. В конце концов, слишком мала была вероятность того, что удастся выйти… так, какой прок узнавать, что же там такого произошло двадцатого ноября? Возможно, и Барти следовало быть таким же: забыть о той жизни, что была за пределами этих стен, обрести болезненное равнодушие и ждать лишь того самого дня, когда все кончится. И ведь еще совсем недавно или… уже довольно давно — снова режущее ощущение отсутствия времени капканом сдавливало внутренности, перекручивая их — Барти и сам думал лишь о том, чтобы все кончилось. Так и правда было бы легче. Однако оказавшись среди тех, для кого уже все кончилось или скоро кончится, руки почему-то отказывались опускаться. Нет, мечты о свободе не кружились в голове подобно растревоженному рою ос: не смотря на своё состояние и положение, мужчина изо всех сил старался мыслить здраво, не обманывая себя — на его памяти из Азкабана никто не выходил, отбыв свой срок. Тогда… зачем газеты? Просто, когда они были в его руках, чувствовалась связь с тем миром, из которого Барти оказался «изгнан», от него избавились, вырвав с корнем, как поступают с никчемными сорняками. И мужчина боялся потерять эту связь. Страх был настолько силён, что стоило газете только приземлиться на холодный и грязный пол камеры, как Барти срывался с места, с отчаянием оголодавшего зверя вцепляясь подрагивающими руками в газету, бегая глазами по заголовкам, строчкам — плевать даже, что очки разбиты. Лишь бы не терять связь, не обрезать последнюю ниточку, что соединяла его с внешним миром.        Та газета, что была у него в руках, не стала исключением. Барти с жадностью вчитывался в каждую строчку, боясь пропустить хоть что-то.               [Барти Крауч-мл. «нездоров и опасен»!] Все знают Бартемиуса Крауча-ст., председателя Визенгамота. Его сына тоже не обошли стороной ни талант, ни слава. Многие дети выросли на рассказах о нём, мечтая пойти по его стопам. Однако, как выяснилось, не каждому на пользу слава и далеко не все способны выдержать ее вес на своих плечах, особенно если вы всего лишь подросток. Из проверенного источника стало известно, что того, кого мы возвели в статус пример для подражания, отнимал жизни, пытал волшебников. На чьем же примере растут наши дети, дорогие читатели? А ведь это было лишь начало… Остается надеяться, что стены Азкабана сдержат порывы Барти Крауча-мл., пока он не привнес в мир достаточно хаоса, после чего Тот-Кого-Нельзя-Называть будет казаться нам добрым и светлым волшебником!                      Руки сжали газету до побелевших костяшек. Бумага в живых тисках натянулась и жалобно заскрипела.        Возможно, будь он в том же Хогвартсе, то после прочтения подобной статьи, мужчина бы бросил газету в огонь, а сам бы разразился праведным гневом, после чего призвал бы журналиста к ответу. Ему не привыкать к разным обвинениям и слухам в свой адрес, но все равно… иногда людям удавалось задеть за живое. Вот только сейчас не было криков и обвинений. Были лишь злость и бессилие, которые разъедали изнутри. К тому же, было еще и понимание того, что его в положение никакие крики, возмущения и прочее… все это не имело смысла. Его уже обвинили. Вынесли приговор. Все остальное не имело значения. Барти Крауч-мл. окончательно выпал из реестра живых и нормальных людей. Скоро и газеты забудут о нем, прохаживаясь по нему лишь изредка, в качестве дежурной и бородатой шутки, когда речь будет заходить о ненормальных.        Глубокий вдох. Шумный надсадный выдох.        Пальцы, удерживающие газету, чуть ослабили хватку, но явно нехотя, словно бы мужчина буквально заставил себя успокоиться, наступив на собственное горло, перекрывая тем самым себе доступ к живительному кислороду — хотя куда уж больше?        Перелистнул страницу, вчитываясь в строки следующей статьи.               [Огромная ошибка Альбуса Дамблдора!] Как нам всем известно, Министерство не имеет право рассматривать проступки учащихся школы чародейства и волшебства Хогвартс. И часто такое бывало, что Альбус Дамблдор, веря в свет внутри своих учеников, до последнего готов был защищать оступившихся, даже если школа давно осталась позади. Однако случившееся стало чем-то беспрецедентным, раз Альбус Дамблдор, стоявший стеной за своих подопечных, отошёл в сторону, позволив судить бывшего ученика, что закончил его в списке лучших, превзойдя по итоговому результату даже Альбуса Дамблдора, по всей строгости закона. Добиться интервью с директором школы чародейства и волшебства Хогвартс, Кавалером ордена Мерлина первой степени, Президентом Международной конфедерации магов было непросто, но ему удалось выкроить время, чтобы ответить на вопросы. — Господин Дамблдор, Вы без сомнений хороший психолог и прекрасный педагог. Но позволите Вы спросить, как так вышло, что такой талантливый и перспективный маг пошел по наклонной? Не поймите меня неправильно. Ни я, ни, тем более, наши читатели, не обвиняют в этом Вас. Но нам и правда хотелось бы узнать Ваше мнение, касательно всего произошедшего. — Энди Смагли, верно? — Совершенно верно. — Мистер Смагли, прежде чем ответить на ваш вопрос, я должен сказать несколько слов. Позволите? — Конечно. — Ошибочно предполагать, что мистер Крауч родился таким. Мистер Крауч со всеми своими талантами был добрым, простым мальчиком. Он никогда не просил славы и не стремился к ней, поэтому ему было не просто. Однако, при всем при этом, несмотря на свой юный возраст, он держался в высшей степени достойно. — Но что тогда пошло не так? — Боюсь, слишком многое, мистер Смагли. На мистера Крауча навалилось слишком многое — в этом нет его вины, это жизнь. Боюсь, вина все же на мне. Я слишком стремился поддержать мальчика. Простите доброту старика… Мои попытки помочь и поддержать, невольно стали потворством. Я пропустил момент, когда стало слишком поздно, когда тьма уже пустила корни. Всё это не могло пройти без последствий, просто я до последнего наделся, что Барти справится… — Что вы, господин Дамблдор… Уверен, в случившемся нет Вашей вины. Сколь не был легендарен волшебник, он не в силах отвечать за все и за всех. — И все же… вина есть, мистер Смагли. Единственное, что я могу сделать для мистера Крауча сейчас, это дать ему возможность ответить за содеянное. Так будет лучше для него.               Истеричный смешок сорвался с потрескавшихся губ Барти сам по себе, бесконтрольно. А после он отбросил газету в сторону, будучи не в силах читать дальше.        Эта статья… это интервью все расставило по своим местам. Как там было сказано? «Тьма пустила корни» — раз это сказал Дамблдор, то это уже стало истиной. После этих слов уже не важно, что сказал бы сам Крауч и как бы оправдался, хотя оправдываться он бы не стал. Люди продолжали жить своей жизнью, превращая своего друга, однокурсника, подопечного в пометку на полях. Да, та странная и непонятная пометка на полях в какой-нибудь богом забытой книге: непонятно, кто ее оставил, что имел в виду и хотел сказать. Что значила эта пометка? Для кого и для чего была оставлена? Не нужная никому, она имела все шансы кануть в забвение. Оставалось лишь надеяться, что Малфой выкрутиться, хотя… даже если сможет, его вряд ли оставят в покое.