Цена контроля.

      Натрезима заставила себя не потянуться к кинжалу, хотя ладонь привычно дернулась к бедру, вот только оружия там все равно не было. Жгучий стыд от того, что её внутренний монолог был бесцеремонно подслушан, мгновенно сменился ледяной волной профессиональной собранности. В её ремесле выдать свои настоящие мысли означало подписать себе смертный приговор. — Запомни одну вещь, Астарион, — голос Натрезимы прозвучал на удивление тихо и ровно, хотя кончики её рогов едва заметно порозовели от хлынувшей к лицу крови. Она медленно поднялась, и её длинный тифлингский хвост хлестнул по воздуху, выдавая истинное раздражение. — Чужие головы — очень грязное место. Особенно моя. Если не хочешь захлебнуться в том, что там увидишь, держи свои ментальные щупальца при себе. Эльф лишь издал тихий, вкрадчивый смешок, плавно поднимаясь вслед за ней с грацией сытого кота: — О, я не боюсь грязи, дорогуша. К тому же... разве это не делает наш маленький союз куда более... интимным? Она резко рванула на себя застежки разорванной рубашки и принялась стягивать ремни кожаного доспеха, возвращая себе привычную броню — как физическую, так и ментальную. Вчерашний триумф над гоблинами остался в темноте проходящей ночи. Впереди их ждало Подземье, проклятые земли и Лунные Башни. Одно дело — разделать под орех пьяных фанатиков Абсолют, и совсем другое — выжить там, где сама тень пытается тебя сожрать. А теперь к списку её ежедневных угроз добавился один невыносимо проницательный вампир, который научился читать её как открытую книгу. Натрезима перекинула перевязь со своими верными мечами через плечо и, уже у самого выхода из потайной комнаты, обернулась. Астарион всё еще наблюдал за ней, лениво натягивая свой щегольской камзол. Гейл давно ушел. Натрезима снова осталась один на один с давящей тишиной древнего форта Селунэ. Время тянулось словно забродившее вино, голова гудела от мыслей и недосыпа, хотя сна не было не в одном глазу. Она знала, что он придет. Такие как Астарион не оставляют поле боя, пока не убедятся, что жертва полностью признала их превосходство. Шорох легких шагов за спиной заставил Натрезиму внутренне подобраться, хотя внешне она даже не шелохнулась, продолжая баюкать подбородок на колене. Астарион прислонился к полуразрушенной кладке башни, скрестив руки на груди. Тень от балки падала на его лицо, но алые глаза горели триумфом и глумливым ожиданием: — Ну же, радость моя, — его бархатный голос сочился самодовольством. — Ты сидишь здесь одна уже целый час. Неужели наш великий волшебник оказался слишком скучным собеседником после того, что было между нами? Или ты всё еще пытаешься переварить тот факт, что твоя голова теперь принадлежит мне так же, как и тело? Натрезима медленно опустила ногу и поднялась. Хвост замер, безвольно опустившись к сапогам — полное отсутствие эмоций, ледяной штиль. Она повернулась к нему, и Астарион на секунду нахмурился, не обнаружив в её фиалковых глазах ни стыда, ни страха. Там была только пустота. Профессиональная пустота наемного убийцы. — Ты думаешь, что победил, Астарион? — Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. — Думаешь, поймал меня на слабости? — О, я не думаю, дорогая. Я это знаю, — он хищно оскалился, демонстрируя клыки. — Твои мысли кричали об этом. — Тогда послушай то, что они кричат сейчас, — тихо произнесла Натрезима, сознательно открывая ментальный барьер личинки и направляя поток мыслей прямо в его разум. Вместо слов она ударила его чистыми, концентрированными образами. Через паразита вампир почувствовал холодный, циничный расчет. Натрезима показала ему, как она видит их ночь: не как капитуляцию, а как обычную, грязную сделку. Картинку того, как уставший солдат сбрасывает напряжение с податливой, умелой шлюхой, чья единственная задача — качественно развлечь. Она ментально швырнула ему в лицо осознание того, что его вековое «мастерство», выточенное в борделе Касадора, для неё — лишь предсказуемый набор движений. Обычный инструмент, который она арендовала на ночь, чтобы заглушить звон в ушах от гоблинской крови. Натрезима разорвала ментальную связь и заговорила вслух, её голос бил наотмашь, как плеть Абдирака: — Я выросла в доме терпимости, Астарион. Я с десяти лет видела таких, как ты. Сломленных, выдрессированных кукол, которые умеют только раздвигать ноги и шептать сладкую ложь, чтобы хозяин не забил их до смерти. Ты думал, что использовал меня, чтобы защититься от Уилла? Нет. Это я позволила тебе обслужить себя, потому что мне нужно было расслабиться. Ты просто хорошая, дрессированная вещь. Квиты, помнишь? Лицо Астариона серело на глазах. Маска светского льва осыпалась осколками. Перед Натрезимой предстало истинное чудовище: его верхняя губа судорожно дернулась, обнажая клыки, пальцы намертво впились в рукоять кинжала, а в глазах вспыхнула дикая, первобытная жажда убийства. Она не просто отвергла его — она низвела его в бездну, из которой как он думал есть выход - до уровня раба, лишив иллюзии величия. Его тело сделало резкое движение вперед, рука с кинжалом взметнулась к её горлу. Он действительно хотел в этот миг вскрыть ей артерию. Но Натрезима даже не моргнула. Кинжал замер в паре сантиметров от её яремной вены — личинки запульсировали отголоском боли, а её собственная живая кровь, текущая в его мертвых венах, сработала как прочный невидимый поводок. Рука вампира мелко задрожала от бессильной ярости. — Убей меня, — почти шепотом предложила тифлинг, глядя на его трясущиеся губы. — Давай. Сделай это. И вернись к Касадору, ведь без меня Уилл и Лаэзель вздернут тебя на первом же суку. Ну же? Астарион тяжело, хрипло задышал, его глаза налились кровью, но он не мог двинуться. Натрезима осторожно, двумя пальцами отвела лезвие кинжала от своего лица. — Держись от меня подальше, — ровно произнесла она. — Наш союз остается в силе, пока мы ищем лекарство. Но если ты еще раз полезешь в мою голову или попытаешься разыграть карту любовника — я найду способ сделать твое существование невыносимым. Она развернулась и уверенным, неторопливым шагом направилась прочь от башни, демонстрируя ему абсолютное равнодушие. Ей нужно было пересечь лагерь, чтобы уйти на другую сторону форта. На границе освещенной костром зоны, во тьме сбоку от палаток, на карауле сидела Лаэзель. Гитка лениво точила свой полуторный меч о брусок. Её желтые глаза мазнули по взвинченной Натрезиме, а затем переместились на замершего в отдалении Астариона. На лице воительницы отразилось глубокое презрение — ей не было абсолютно никакого дела до сопливых отношений вампира с тифлингом, пока они исправно убивали врагов. Натрезима прошла прямо мимо неё, даже не притормозив. Она спиной чувствовала, как Астарион остался стоять там, у разрушенной кладки. Нарциссический стыд, кипящая злость и присутствие Лаэзель, перед которой он ни за что бы не стал унижаться и устраивать погоню, намертво привязали его к месту. Ему требовалось время, чтобы склеить разбитую вдребезги маску. А Натрезима наконец-то уходила во тьму Подземья — абсолютно одна, свободная от его ментальных щупалец. Она оставила лагерь позади, но тяжесть в груди никуда не делась. Тифлинг шла не разбирая дороги, ведомая лишь инстинктом наемника, требующим убраться как можно дальше от зоны поражения — от зоны, где её ментальные щиты дали такую позорную трещину. Ноги привели её к дальней полуразрушенной стене форта Селунэ. Здесь каменная кладка давно обвалилась, образовав широкий пролом, за которым открывался вид на неизведанные, дикие глубины Подземья. Но Натрезиме было плевать на опасность. Страх перед монстрами Фаэруна померк перед тем ужасом, который она только что сотворила своими руками. Она подошла к самому краю пролома и села, свесив ноги над бездонной пропастью. Длинный хвост безвольно замер, свесившись вдоль холодного камня. Спину жгло от плети Абдирака, шею саднило от клыков вампира, но сильнее всего болело где-то глубоко внутри. Стыд. Иррациональный, удушающий стыд. Ведь ударила по самому больному. По его рабству. По тем двум сотням лет, которые он провел на коленях, вымаливая пощаду и торгуя своим телом по приказу Касадора. Натрезима закрыла лицо руками. Она видела, как лицо Астариона исказилось от боли, как задрожали его губы, когда маска окончательно осыпалась. Нарциссы не прощают унижения, но эльф не был обычным нарциссом — он был сломленным, испуганным ребенком, который всю жизнь прятал свои шрамы за театральным смехом и высокомерием. И она, зная, каково это — расти под гнетом жестокого хозяина, имея точно такой же вечный страх оказаться бесполезной, — использовала это знание как самое грязное оружие. Она применила против него его же собственную травму, просто чтобы защитить себя. Чтобы сбежать от пугающего, необъяснимого чувства душевного родства, которое крепло в ней с каждым его укусом. Она чувствовала себя чудовищем. Куда более страшным, чем бледный эльф, который всего лишь пытался выжить в этом лагере праведников. Она давала ему свою кровь, чтобы сделать сильнее, а сегодня ночью выпила его душу, оставив подыхать в темноте от собственного бессилия. — Дура... какая же ты дура, Натрезима, — прошептала она в пустоту Подземья, глядя, как первые лучи далекого, отраженного от кристаллов света лениво окрашивают верхушки древних руин. Шорох шагов за спиной заставил Натрезиму инстинктивно напрячься, но рука не легла на рукоять скимитара. Этот шаг был слишком тяжелым для вампира — в нем чувствовался вес вполне живого, уставшего человеческого тела. Гейл подошел бесшумно, насколько позволяли его дорожные сапоги, и остановился в паре футов. Он не стал нарушать её личные границы, не пытался расспрашивать. Волшебник просто оценил обстановку: Натрезима, сидящая на самом краю пролома над смертоносной пустотой Подземья, её растрепанные прядки и хвост, безвольно свисающий в бездну. Он оглядел замершие внизу каменные изваяния, словно прекрасно зная, что где-то там, среди окаменелых тел, может таиться Наблюдатель. — Знаешь, — мягко нарушил тишину Гейл, опускаясь на камни чуть поодаль и так же свешивая ноги в пустоту, — Подземье — не самое лучшее место для ночных размышлений. Здесь даже у стен есть глаза. В буквальном смысле. Натрезима не повернула головы. Она продолжала смотреть в темноту, борясь с подступающим к горлу комком. — Мне всё равно, Гейл. Пусть смотрят. — Я заметил, что ты ушла из лагеря взвинченной, — волшебник искоса взглянул на её побледневшую в полумраке кожу. Он не знал, что именно произошло в потайном закутке, но его природная чуткость улавливала фонящую от нее волну вины и самобичевания. — И, судя по твоему виду, ты сейчас активно пытаешься съесть себя заживо. За какой-то поступок, который, как тебе кажется, окончательно лишил тебя права называться хорошим человеком. Тифлинг горько усмехнулась, пальцы крепче сжали край каменного уступа. — Я сделала то, что умею лучше всего, Гейл. Я ударила в самое больное место. Хладнокровно и безжалостно. Я... чудовище. Самое настоящее. Гейл помолчал, разглядывая свои перепачканные в дорожной пыли ладони. А затем тихо, почти интимно рассмеялся — без издевки, скорее с грустной иронией. — Чудовище, говоришь? Ну, в таком случае, Натрезима, тебе стоит присмотреться к компании, которую ты вокруг себя собрала. Он потянулся к вороту своей робы и медленно расстегнул верхние пуговицы, обнажая грудь. Натрезима повернула голову и замерла. В полумраке Подземья татуировка на его груди больше не выглядела просто чернильным рисунком. Прямо в центре, над сердцем, пульсировал зловещий, фиолетово-черный разлом, от которого по жилам расходились темные, безжизненные вены. От этой отметины веяло такой разрушительной, голодной силой, что адская кровь тифлинга инстинктивно отозвалась дрожью. — Под стать себе... — с горькой усмешкой проговорила тифлинг, вспоминая их разговор пару часов назад. Гейл сидел рядом — ходячая магическая бомба, по глупости попавшаяся иллитидам из-за несчастной любви к богине. Где-то в лагере Лаэзель точила меч, мечтая о чистке разума, а Астарион исходил злобой, не в силах вернуть утраченный контроль. Они все были изломаны. Все были чудовищами со своими страшными тайнами. И на этом фоне её собственный грязный удар по вампиру уже не казался ей концом света — это была просто еще одна оборонительная реакция в их общем, безумном лагере смертников...