I.

У Хенджина прекрасны руки. Те самые прекрасные изящные руки, которые сгребут в одну сильную и прижмут к стене или кровати. Заломают за спину до побелевших пальцев или заставят цепляться за ошейник, что так невыносимо впивается в длинную шею, когда Чан ещё раз наматывает повод на жилистый кулак. Да, пожалуй эти худые бледные пальцы ещё прекраснее, когда их хозяин в отчаянии мечется по холодному полу в инстинктивной попытке спастись. Они пытаются ухватиться хоть за что-нибудь, но впереди лишь боль, причиняемая со снисходительной улыбкой. Будто перед Баном не человек, а глупенькое несмышленое животное — все ещё не понимает ситуации, не может смирится и так отчаянно пытается вырваться. Впрочем, так даже веселее. Животное прекрасно, особенно в своем страдании, поэтому он позволяет своей игрушке отползти, кричать, поверить в то, что его мучение закончится, чтобы потом эту веру разрушить своими же загрубевшими руками. Прямо как сейчас. Зверушка уже тихо плачет и медленно ползет по мелким осколкам на полу, которые пару секунд назад были стеклянным столиком, что стоял у дивана. Чан тяжело вздыхает. Что за отношение к телу, его, Чана, собственности? Его может портить только он сам. Мужчина хватает всхлипывающего парня за волосы и резко тянет на себя. Хенджин лишь открывает рот в немом крике, неосторожно падая спиной на крепкую грудь. Изрезанные песком осколков и травмированные ранее ударом о стол колени его держать не хотят. Как не хочет и Чан, что брезгливо толкает худого парня обратно на диван. Тот так и замирает в положении, в котором его оставили: полулежащим, опираясь на локти и не поднимая глаз от дорогой кожаной обивки. Растрепанные черные волосы, столь мягкие на ощупь, когда сгребаешь их в кулак, выступающие от положения рук лопатки, похожие на обломленные крылья, и наконец, только что рассеченная битым стеклом узкая спина с проступающей на ней россыпью капель крови. Такой беззащитный, на фоне этого большого черного дивана худое бледное тельце выглядит ещё более уязвимо. Чан звереет окончательно. Он подрывается с места и грубо хватает парня за плечо, заставляя развернуться к нему лицом. Хенджин вскрикивает и инстинктивно вскидывает испещреные мелкими порезами руки перед лицом в попытке защититься. Как глупо, но чего ещё ожидать от запуганного мальчишки? Он лишь облегчил задачу Чану, который усмехнувшись этому действию, хватает два тонких запястья и резко с силой вдавливает их в диван. Мальчик под ним кричит от боли, выгибаясь и дергая худыми руками, это заставляет оскалится шире. Чан кусает нежную шею, оставляя свежие синяки поверх уже синеющих и второй рукой давит на ровную белую грудь, заходящуюся в рваных всхлипах. Хенджин шумно выдыхает и тут же жалеет об этом — гора мышц над ним весит раза в три больше его самого и забавляется его попытками сделать новый вдох. Глупенький малыш, это действительно смешно: то, как он открывает и закрывает рот, но с каждой секундой терпеть давление ширинки на эрекцию все тяжелее, и грубая ладонь с обнаженной груди перемещается на пах, по-собственнически сжимая член вместе с яичками, после спускаясь ещё ниже и почти любовно оглаживая ложбинку между ягодиц, отводит худое бедро встрону. Теперь чудовище удобно располагается между худых ног и с голодом смотрит сверху. Снизу слышится жалобный скулеж — это все ещё отрицание в перемешку с гневом, до принятия реальности Хенджину далеко, он не хочет верить в то, что сейчас происходит. Новые крупные слезы катятся из темных глаз, ресницы слиплись, густые брови заломаны в немой мольбе, а пухлые истерзанные губы дрожат — он так прекрасен. С этой мыслью Чан кладет ладонь на мокрую щеку, сам не зная зачем, возможно остатки человека в нем хотят успокоить напуганного парня, но Хван совершает ошибку, дергаясь и отворачиваясь в страхе от жеста ласки, так милосердно ему оказанного. Что ж, вот теперь зверь над ним действительно зол. Он отпускает запястья Хенджина, чтобы в следующий миг схватить за горло. Тонкие руки сразу бросаются к шее и пытаются стащить стальную хватку, лишь слегка царапая увитое венами от напряжения мощное предплечье. Удерживая мальчишку, Чан расправляется с ремнем и ширинкой на собственных брюках, освобождая налитый кровью член, после чего рывком за узкий таз притягивает начавшее сильнее сопротивляться тело к себе, сгибая его в неудобном положении и густо сплевывает на опухшее ещё с прошлого раза колечко мышц. Крик боли пронзительно вспыхивает в пространстве квартиры и тут же гаснет под чужой широкой ладонью, что до этого сжимала худую шею. Как же в нем тепло и узко… Пожалуй, даже горячо. Чан опускает взгляд на собственный член, грубо входящий в тощее тело, и ожидаемо видит кровь. Это заводит сильнее. Однако он берет сдержанный темп, растягивая собственное удовольствие, шумно дышит и блуждает взглядом по существу под ним. Человеком это нечто прекрасное, со стеклянными от слез глазами, язык назвать не поворачивается. Как же это существо красиво в своей беспомощности: тонкие пальцы продолжают по привычке держаться за чужую ладонь на челюсти, но сил на сопротивление больше нет, голова повернута вбок, он не хочет видеть своего мучителя, все его бледное с россыпью синяков тело содрогается в такт медленным сильным толчкам. Чан трахает его с удовольствием. Он чувствует рукой прерывистое дыхание Хенджина, его обжигающие слезы, мокрые пухлые губы, и на последних более несдержанных движениях перехватывает чужую челюсть и приближается лицом к лицу, чтобы в момент оргазма низко и тяжело выдохнуть в чужой рот и только после грубо поцеловать. Мальчишка же не может отстраниться, упираясь слабыми руками в широкие плечи, и лишь хмурится от ощущения чужого умелого языка. От ощущения же внутри струи горячей спермы хочется плакать. Наконец чудовище отстраняется, встает, поправляет свою одежду и смотрит на то, что осталось на диване: худое тело лежит на спине с согнутыми ногами, колени покоятся на спинке, под ним белесая лужа чужой спермы в перемешку с кровью, одна рука безвольно свисает с дивана, вторая — на еле вздымающейся груди, заплаканное красное лицо повернуто в сторону. Надо бы убрать этот беспорядок. Стараясь не наступать на осколки, Бан сгребает тихо стонущего Хенджина на руки и несет в ванну. Все же мы в ответе за тех, кого приручили.