III.

Нежные стенки горла не выдерживают нещадного темпа, в котором Чан последние пятнадцать минут трахает рот Хенджина. Большая головка с пошлым хлюпом раз за разом проникает глубоко за небо в горячую, все ещё судорожно сжимающуюся в рвотных спазмах глотку. Тяжелые яйца с размашистой амплитудой шлепают о подбородок, с которого обильно капает слюна вперемешку с другими жидкостями, не поддающимися точной идентификации. Зверь со вкусом трахает его в лицо, и иногда, когда оно уж совсем плохо выглядит, даже милосердно отстраняется, но не выходит полностью. У доброты есть лимит, за столько времени можно было бы и привыкнуть горловому, да и в теплом рту, заполненном слюной, слишком хорошо. Челюсть ужасно затекла, но несчастный мальчик ни за что ее не сомкнет, за это ему уже грозились вырвать один за одним зубы, и сомневаться в угрозе не приходилось — нижней семерки слева уже неделю нет. Он сделал это пассатижами. Конечно, без анестезии, на живую. С сигаретой в зубах, он хмурился, пытаясь удержать одной рукой вырывающуюся голову и одновременно давить большим пальцем на язык, что мешал процессу. Правда потом все же привел какого-то вроде врача, когда находящийся в болевом шоке парень начал захлебываться кровью. Вот Хенджину тогда повезло — тот недо-доктор пару дней делал ему уколы, от которых он почти ничего не чувствовал. Не то что теперь. Шея и весь позвоночник ужасно болят от неудобной позы, такое чувство будто это огромная гора мышц с каждым толчком хочет достать до кишок через рот, как будто всего остального было мало. Да. Ему всегда будет мало. В этот раз это животное связало его: руки крепко фиксированы за спиной, запястья привязаны к локтям и уже кровоточат, от того как сильно плетение веревки впивается в нежную кожу. На тонкой шее, в синяках от удушья, широкий черный кожаный ошейник. Поводок от него валяется на полу, никому не нужный. Абсолютно голому Хенджину тоже хотелось бы валяться там, но Чан безжалостно удерживает худое тело за волосы. Без рук держать баланс, стоя на коленях, тяжело, так что он любезно помогает. В отличии от своей игрушки, он полностью одет, штаны и белье лишь слегка приспущены, гоночная куртка с красными вставками, в свое время показательно медленно стянутая, куском черной кожи валяется в глубине комнаты. Широкая грудь, стянутая белой майкой, тяжело вздымается, Чан звучно дышит через рот, между пухлых губ быстро скользит язык. Он уже близко. Перед оргазмом чудовище ослабляет хватку и даже нежно гладит мягкие черные волосы, после чего перемещает руки на чужие мокрые от пота виски и, дергая, словно в оскале, челюстью, с рыком кончает в рот уже ничего не соображающего парня. Тот из ослабевших от экстаза рук тут же падает к злополучному поводку — мечты сбываются. Невыносимо хочется блевать, и не только из-за чужой остывающей спермы, струящейся из глотки через рот, по разбитым губам на и без того грязный пол, этот больной ублюдок наверняка одним из своих ударов оставил в подарок Хенджину сотрясение мозга. Кулаком он конечно его не бил ни разу — парень бы просто умер, но дать пощёчину или приложить затылком к ближайшей стене — это святое. Ленивый поток мыслей и тишина комнаты, в которой слышно лишь приходящее в норму дыхание, рушится внезапным грохотом входной двери. Хенджин округляет и без того выглядящие огромными на худом лице глаза в неверии: за те недели, что он тут провел, в квартире ни разу не было никого кроме его личного монстра. Теперь же его от возможной свободы отделяет лишь приоткрытая дверь спальни. Он пытается закричать, но горло способно лишь на хрип. Спермы на пол вытекает ещё больше. Мальчишка этого не видит, но зверь сверху невероятно широко искренне улыбается и подкуривает вторую сигарету о собственную.