Принятие чужой смерти

Подростки — неугомонные существа, так и ищущие где им накосячить, сотворить дичь и набраться самого отвратительного опыта за всю их будущую жизнь. Они хотят попробовать всё в поле досягаемости и вещи, которые остаются за ним. Неважно что будет в последствии пробы, самое главное ощутить себя взрослым и зрелым, словно перескочить полосу от десяти до двадцати пяти легче всего с помощью наркотиков. Фонтан алкоголя, сотворенные из никотина домишки и море шприцов в яме как один из кошмаров параноика — сокровища одичалого полного гармонов и сердечных желаний разума недоросшего ребенка, за коим никто не смотрит. Но у Них сигареты традиция. Глупая затея употреблять смертельную крутку травы после каждого удачного дела. Для обычного расслабления, для кайфа и способности, которая за одну бумажную трубочку сдувает все затаенные обиды, проблемы и переживания в мусорку. Работа не из простых помогать сошедшим с ума старым и не очень людям справиться с надуманным (или нет) призраком. И так часто приписуемая детям легкомысленность перескакивает на более менее умных и «взрослых» парней. Вместо того, чтобы чувствовать опасение о своей жизни в перевёрнутом мире с Альтернативами, искатели приключений веселятся и продолжают ездить на вызовы о «привидениях», не боясь западни или злого умысла возможно настоящего заказчика. Плохие привычки никогда не уходят. И в жизнь ни в чью радость не приносят. Убивают и калечат, ссорят, ломают и так треснутые пополам отношения. Беспечные члены серьезной лишь на вид организации мрут из-за своей эгоистичности. Шаги. Хруст. Шорох деревьев, переговаривающихся меж собой о новом посетителе, и невнятное эхо ветров. Туман из скачущих снежинок и далёкое отсюда пламя света, льющегося из окна угнанного автомобиля. Склон прячет за собой наборы крестов, чаще всего безымянных и к одному подходит высокая фигура, скрытая во тьме одежды. — Это тебе ни к лицу, — Адам протирает снег на чёрно-белый фотографии усмехающегося Джоны и жмуриться до разноцветных пятен на переферии сознания, словно всё, что он скажет, всё, что сделает и пообещает, обелит его перед мертвой матерью и безымянным отцом, которого не помнит, — Грустить… Одинокая капля воды стекает по каменному изваянию, обводя длинное, исхудалое лицо. Мюррей садится перед другом на колени и смотрит. Глазами хватается за детальки на непроработанной фотографии, на упавшую на лицо прядь и, в конце концов на волосы, ещё не покрашенные в том возрасте. Девятнадцать. И всего три года знакомства. Адам не сожалел, не каялся и тем более не хотел вскрываться перед холодным столбом на стуженой земле. Просто засмотрелся. На теплую улыбку, на прикрытые от собственного солнечного свечения глаза. Внутри пустота, глаза заморожены, но руки тянутся к плитке под коленями и жмут рыхлые белоснежные хлопья, заглатывая в пасть алых от холода ладоней. Адам злился. На себя, на этого придурка, прикинувшегося жертвой обстоятельств и замуровавшего себя же в дешёвом деревянном гробу. Дурака, которому сил не хватило спуститься за ним, не смог уйти от смерти, даже на высокой скорости. Глупый и жалкий. Недавно злой взгляд сменяется на отчаянный. Губы, потрескавшиеся на морозе, жмутся и не отлипают. Боязнь, что с языка слетит ненужное для и так загрязнённой атмосферы слово, заставляла руки продолжать молчаливую пытку замёрзнуть насмерть. Мюррею впервые хочется вернуть всё назад. И не достигшие апогея конца дружеские отношения, и иногда грубые пьяные объятья и неудавшийся одноразовый перепихон в одном из мусорных клубов Байторна. События, доставляющие одну боль и разочарования казались легки и радостны, чем то, что он получил в итоге. Ему хотелось переиграть. Как в Тетрисе, проигрывая начинать с самого начала уровня и делать жизнь вокруг идеальной. Но небо в снежных тучах, сосны и ели, осыпанные белым полушубком и россыпь радужных букетов над Джоной выносили обратно, в реальность. Ничего не исправить. Ничто не вечно. — Лучше бы ты не красился, — Звучит точно, как «Лучше б ты не родился» и Адама бьют под дых собственные слова. Комок в горле сдавливает гортань, и Мюррей кашляет, надрывно, с всплеском слюней и внутренних разочарований перемешенных с желочью и водой, — Ты был… Чище. Невинней. Белее. Точно как первый лепесток подснежника из-под зимних залежей. И тогда они не курили. Не травились, не бегали, как дети по чужим домам в поиске беспощадной *смерти*. Джинсы порванные на коленках трещат — Адам поднимается на ноги, весь дрожа от холода и первобытного страха перед ничем. Перед прозрачным, невидимым чувством, которого никто из человечности не знал и не знает в полную меру, как Мюррей, захлебнувшийся в мыслительной пустыне. Ни одна мысль, не одна задумка. Ничего. Поглощающий голову и здравый смысл белый шум. Красные ладони еле сгибают фаланги и вытаскивают медную зажигалку, сверкающую инициалами «Д. М.» Пачка в кармане попадает под раздачу и выпрыгивает на ледяную землю, теряясь в снегу. Адам до падения успевает взять одну сигарету и тяжёлый вздох становится тяжелее с каждой затяжкой. Эти вещи тоже принадлежали не ему, а погибшему под землёй человеку. Адам трет губы и вновь затягивается, глубоко и сильно, словно собирает всю душу из одной крутки. Головокружение, тошнота и головная боль подкрадываются незаметно, пока Адам вовремя не выпускает весь накопившийся дым в воздух, а не в свои и так испорченные газами и никотином лёгкие. Белки в нынешнем состоянии красные, слезливые, губы треснули пополам, аллея от образовывающихся пузырей крови. Нос сопит, ворчит, так будто задохнуться пытается, специально не вдыхает достаточно воздуха, чтобы погубить кислородным голоданием, а ноги чуть ли снова не разводятся в стороны, чтобы упасть и замёрзнуть на смерть в большом нечищенным никем сугробе. Окурок продолжает тлеть между двумя пальцами, напоминающими обтянутую кожей кости, и скрывается среди глыб льда и мёрзлых вечеров кладбища. Тонкая толстовка не греет под наступление сумерек и лишь оттягивает смерть от холода на лишний час, давая Адаму огромное количество времени, чтобы оттянуть прощание и больше никогда не видеть этот жалкий портрет на надгробие. Пачка, которая исчезла в земле ранее, попадает обратно к Адаму лишь для того, чтобы быть выброшенной к многочисленным цветам рядом с лицом мертвого. С тем выражением, который отец Джоны любил намного сильнее, чем то, недавнее, принадлежащее настоящему и открытому миру сорванцу. Пепел забирает ветер, вьюга, и Адам словно подвывает порывам бури, пока оставляет на память не только сигары, но и любимейшую зажигалку погибшего. Разноцветное пятно растений выделяется среди серых, темных вещей врученных трупу от Адама. И этот маловажный факт смешит его до боли в животе, до горьких воспоминаний, так и лезущих из горла. Адам все ёще не считал его другом. Нет. Они ими никогда не были, ни когда Сара невзначай в тайне от Мюррея сделала Маршалла членом команды, ни во время их первого знакомства в колледже. Между их менталитетом, мнением и взглядами огромная пропасть, которую заделать не смогла бы ни одна бетономешалка. Но сейчас, в этот январский день, яма стала домом для одного из членов вечного спора — кто прав. Но по итогу они оба дураки. Просто кто-то понял это перед смертью, а другой осознав, что мертв давно. Адам утирает холодный нос, хлюпает, невольный хлопок рук и хрупкое тело дрожит и от мёрзлых веток холода, и от глухой темноты в душе. Он не умел привязываться — быть поодаль от остальных всегда проще. Не будешь страдать если предадут, не зарыдаешь от неожиданной сплетни лучшего друга, не увидишь ненависть в любимых глазах во время глупой по причине ссоры. Один ты силен, никто не остановит, никто не читает нотаций и не ставит правил, весь мир крутится вокруг тебя и каких-то пустышек кругом. Холодная глыба, отколовшаяся льдина айсберга без глубины и острых краев — вот кем являлся Мюрей. В человеческом ключе эгоист, нарцисс и равнодушный ирод, о ком бог не позаботится. Однако из двух полумертвых выбрали более дохлого. Адам вытирает льдинки приросшие к белоснежным ресницам и прикусывает палец до отрезвляющего знака. На кончике остаётся след парочки зубов и розовое пятно, переходящее в красный. Глаза солнца все так же сверлили его, затмевали весь гнев, непонимание, безразличие, передавали через руки, протянутые однажды, чтобы подать упавший карандаш в конце аудитории, искринку настоящей жизни. Но Джона сам всё потерял, по собственной воле встрял в кучу помой, с разбега прыгнув с улыбкой. Зачем Адам разбирает прошлое? Тем более человека, которого больше не волнует ничего кроме темноты и холода внутри, пространства из ничего, бесконечно разливающегося перед ним? Мюррей жмурится. Ему совсем нет и не было дело до страданий Джоны, он сам его подталкивал измениться, лишь бы правильного отца позлить и всё. Но зашло всё слишком далеко. Капюшон покрытый слоем часового снега слетает, тремор достигает ладоней и Адам невольно царапает голову, хватаясь в приступе нехотения. Зачем, зачем ему вспоминать? Зачем ему помнить? Это не его дело и тем более не его бремя! Но сердце, стучащее в нем не его. Оно передалось от мертвого карапуза в детской кроватке с таким же именем. Украденное не им, но для него. Кровь. Адам костяшками со всей силы врезает каменному домику мертвеца и не скручивается, а смотрит на бордовый цвет ладони, еле шевеля конечностью. Сломал. Половина Джоны затмевает алый, почти черный цвет и Мюррей вновь жмурится. Средь белого поля серое пятно, запятнанное кровью. Так всё выглядело для полиции? Самоубийца на дороге въехал в сугроб на обочине и свалился в низину канавы? Как хороша для них история. Адам достает свою пожеванную временем зажигалку, обычную, за пол бакса, и закуривает ещё одну сигарету, кидая пепел прямо на букет, оставленный лишь одним из всех возможных людей — отцом. В голове крутится ничего, абсолютное нуль с минусовым значением. А на губах бесстыжая улыбка. Пусть сердце и человеческое, но душа зависит не от органов внутри мяса, а от воспоминаний, и у этого «Адама» их предостаточно, чтобы притвориться сожалеющим. Или ему не надо притворяться? Ведь по точеной скуле катится холодная слеза.