••1••

Мама говорит, они как ласкавушки-близнецы, только лучше. Ну, ещё бы, мама же. Детей своих любит, очень сильно. И дети её — язык не повернётся говорить в прошедшем времени, хотя надо бы приличия ради. Им всё равно на соблюдение норм морали, важнее, что она остаётся в их сердцах незамутнённой памятью. После похорон их забирает отец. Незнакомец выглядит удручённым, опечаленным стариком, видят они его впервые, да и никакой он не отец. Очевидно что не биологический, но явно не безразличный к судьбе двух осиротевших птенцов давней подруги. У него самого есть родной сын со смешным еврейским именем, очень взрослым, солидным, но, как выясняется позже методом проб и ошибок, добрым и ласковым, как можно быть ласковым с двумя молчаливыми запуганными подростками, пытавшимися обокрасть "отца", чтобы свалить из тёплого уютного места. Потому что ни к месту оборванцы, пускай десять раз с любовью заштопаны-перештопаны куртки, брюки и рубашки. — Джес, ты только не нервничай. — Палит их, нервно шептавшихся у антресоли, друг мужчины. Случайно заходит, случайно видит и совсем даже к месту тащит за уши обоих. Друг суровый. Ему не до детских слёз обиды. Джес "Смешное Имя" слушает его внимательно, смотрит отстранённо, а потом спрашивает: — Куда собирались хоть? — К ма. — С вызовом отвечает ребёнок, отчаянно подтирая рукавом бегущие сопли. К этому времени уши друг суровый отпускает, те полыхают нестерпимо, но коснуться их сейчас отчего-то стыдно. За дело же получили. "Имя" вздыхает, смакует это "к ма", и спокойно так, уставше размыкает губы, выталкивает: "Дурни вы, бестолковые. Замёрзните же". Некстати смотрят они в календарь, и правда. Конец августа. — Пороть бы. — Это уже друг басовито трещит, закуривая. — Себя вспомни. Вот и всё, что они слышат, унося ноги с кухни. Деньги они вернули.