Часть 16

Пейзажи сменяют друг друга за окном поезда. Этой ночью кошмары меня тревожили не так сильно, так что пробуждения в холодном поту не случилось. Видела умеренно тревожные сны про моё возвращение в Дистрикт-12. Я бы, конечно, предпочла что-то поприятнее, но, если это наименьшая из зол, меня вполне устраивает такой расклад. Наверное, если такая бессмыслица будет сниться мне достаточно долго, то крыша всё равно поедет, но тут я бессильна. У Чумы и Рубаки мы надолго не задерживались — хотелось отдохнуть перед дорогой. Вечер прошёл достаточно приятно. Компания людей, которые неплохо справились с пережитыми ими Играми, подняла мне настроение. Может, поэтому и спалось лучше. Не знаю, что у них на душе, как часто их мучают кошмары, но, по крайней мере, после Игр их жизнь продолжается. Из размышлений меня выдёргивает отрывистый стук в дверь. Хеймитч, уже не аккуратно приглаженный стилистами, как это было вчера, а растрёпанный и немного сонный, заходит в каюту с дымящейся чашкой кофе в руке. — Скучала, милая? — Безумно. Ты, видимо, тоже жаждал моей компании, раз пришёл. — Помнишь, я обещал тебе «промывку мозгов»? — Мне кажется, что для неё ты ещё недостаточно проснулся. — Сегодня бодрее, чем сейчас, я уже не буду. Скептически оглядываю его лицо. Выглядит как полная противоположность выражению «свеж, как огурчик». — «Промывай», только смотри не усни в процессе. Хеймитч хмуро на меня смотрит. — Первое, чего я тебе крайне не рекомендую делать, — это употреблять морфлинг. С козырей зашёл. Хеймитча скептичное выражение моего лица не впечатляет. — Я серьёзно. Попробуешь морфлинг — подсядешь и будешь смахивать на живой труп. Поверь, морфлингисты выглядят куда хуже, чем я сейчас. Потом покажу тебе парочку, если не веришь. — Верю. Хеймитч кивает. — Будем думать, что ты поняла. Следующий на очереди пункт — выкрутасы. Поверь мне на слово: не надо. Я так облажался однажды. Это того не стоит, — он говорит тихо, выразительно поглядывая на шов между деревянными панелями, которыми обшит вагон. Вероятно, там прослушка. Вглядываюсь в лицо Хеймитча. Знакомая линия бровей, разрез глаз. Порой он угрюм, порой спокоен и отрешён от происходящего. Сейчас он другой. Я бы назвала это выражение лица глубоко раненым, даже каким-то болезненным. — Мы не будем это обсуждать, верно? — говорю робко, тихо. Хеймитч мотает головой: не здесь. Я накрываю его ладонь своей и крепко сжимаю. Он пристально вглядывается в моё лицо, руку не убирает. Несколько мгновений спустя ухмыляется и произносит: — Ну-ну, милая, я разве похож на деда? — Э… Нет. — Я в непонимании смотрю на него и убираю ладонь, чтобы заправить волосы за ухо. — А почему ты смотришь на меня так, словно через секунду меня хватит инсульт и я начну ходить под себя? Да уж, отличный способ сменить тему. Чувствую непреодолимое желание хлебнуть кофе из его чашки. Наверное, просто чтобы избавиться от потребности отвечать. — Можно? — указываю на напиток. — Конечно. Только перестань смотреть так, словно сейчас отберёшь. У меня аж мурашки по спине, — Хеймитч пододвигает ко мне кружку. — Вообще, мы могли заказать вторую, но раз ты любишь отбирать еду у других людей, то ладно уж. — Кофе — не еда. — Да-да-да. Курица тоже не птица. Ты поняла, что я имел в виду. — Курица — птица. — Ты же меня поняла. — Да. — Тогда зачем придираться к словам? — Потому что ты не прав. — То есть то, что ты любишь отбирать еду, — это правда? — Кофе — не еда. — Хорошо, значит, любишь отбирать напитки. — Раньше не доводилось, но не могу сказать, что сейчас мне не понравилось. Ловлю себя на улыбке. Хеймитч тоже выглядит расслабленным. Наверное, немного глупостей нам не повредит, тем более что ничего другого нам и не остаётся. Фраза Хеймитча «Приехали, милая» была достаточно бесполезной. Наверное, только если бы капитолийские врачи вырезали мне половину мозга, я бы не узнала этот серо-зелёный пейзаж. Руки словно деревянные. Я иду к двери, колени словно ржавые: сопротивляются, не хотят сгибаться, как им положено. Наверное, потому, что, согнись они слишком сильно, я бы просто распласталась на полу. Все ожидание возвращения сплелось в тугой комок в желудке. Наверное, меня вырвет. Точно вырвет. — Ты вся зелёная, — бросает Хеймитч, подхватывая меня под руку как раз в момент торможения поезда. Наверное, если бы не он, то я бы рухнула. — Чёрт, да ты как пьяная! Нет уж, я абсолютно трезва. Мне просто страшно. Я ужасно нервничаю. Интересно, Рейна и Анника захотят жить с убийцей под одной крышей? А как будут смотреть на меня все остальные в Дистрикте? Хеймитч подводит меня к дверям, одной рукой придерживая за спину, а другой — за бок, словно тряпичную куклу. — Я отвратительна, — голос сухой, хриплый, словно только что проснулась. — Я тоже. Знаешь, никто не обращает внимания. Люди слишком заняты собственными проблемами, — он ободряюще усмехается, и двери поезда открываются. Кожей ощущаю прохладу. Двенадцатый. Я ничего не вижу, но чувствую приятный запах мыла, которым Блейки стирают одежду. Запах другой жизни. — Ты вернулась! Прихожу в себя. Господи, в моих руках навзрыд плачет женщина. Волосы того мышиного оттенка, который принято считать невзрачным, но который идёт ей как никакой другой, раскрасневшийся нос. — Анника! — всхлипываю и сжимаю её, как мне кажется, похудевшую фигурку в объятиях. Раньше она казалась выше. Чувствую, как рука Хеймитча отпускает мою спину, но вместо него меня поддерживает другой мужчина. Вот и моя семья. Наверное, мы втроём осознали это только сейчас. Мне есть куда вернуться, а им есть кого ждать. — Тише, Анни, — легонько хлопаю её по спине. — Я вообще-то собиралась эффектно выйти из поезда. — Ой, прости, что заляпала твой наряд, — женщина улыбнулась, но снова всхлипнула. — Думаю, Ева не обидится. Рейни немногим выше, чем я, но всегда внушал мне чувство защищённости. Сейчас он стоит за моей спиной, придавая мне сил перед столпотворением, через которое мне предстоит пройти. Домой.