Часть 1

Ангелина не любила осень. Это дождливое, шуршащее тяжёлой листвой, хлюпающее в лужах и под носом первыми признаками, простуды, время года, всегда вызывало в женщине уныние и приступ странной лени. Впрочем, эта лень представлялась ей вполне позволительной блажью — ведь большой палящий шар с каждым днем остывал, закатывался за горизонт, закрывая дорогу для хороших женских практик и давая «зелёный цвет» всевозможным бесоводам, что с приходом заморозок могли с чистой душой приступать к своим «тёмным делишкам». А пока оставалось лишь славить Макошь, ездить в далёкие дали и коротать вечера под пледиком, за прочтением какой-нибудь интересной книги... Осень-осень. Как счёт за радость и тепло. Как упрёк. Как отчётливая, болезненная, клюющая в голову суровой правдой, констатация. «Поздно». Не успел. Не сберег. Не смог понять и по праву оценить все то, что нельзя было ни при каких обстоятельствах упускать и отпускать. То, что теперь так глупо, безвозвратно упущено — но, увы, не отпущено. То, что упорно, яростно, противоречиво все ещё продолжало жить в сердце — напоминая изможденному моторчику о том, что нужно худо-бедно тарахтеть… Ангелина прекрасно помнила, как впервые увидела её. Тогда, в очереди на первое серьёзное испытание «багажник», Джебисашвили произвела на женщину неизгладимое впечатление. Для себя она окрестила ее «девочкой-перебором». А как можно было иначе? Если слишком яркая. Слишком шумная. Слишком, до неприличия, весёлая и беззаботная — и это всегда коробило неизменно серьёзную и не терпящую легкомысленностей, ведьму. Эту бунтарку безумно, до зубновного скрежета хотелось изменить, переломить, перестроить. Ангелина честно пыталась объяснить ей основы ремесла, переубедить, во что бы то ни стало заставить признать существование порч и проклятий. Только толку вот… Девчонка упрямо не слушалась, дула губы, и все равно каждую минуту стремилась побыть рядом с ней — что удивляло и умиляло одновременно. Как-то раз, в один из солнечных октябрьских дней, Лина пригласила Изосимову прогуляться в чудесном маленьком парке недалеко от Басманной, а колдовка взяла, да согласилась. Как-то скомканно, среди вороха ненужных будничных слов и золота бесконечных, вкрадчиво шелестящих, листьев, прозвучало робкое, наивное признание в любви; как-то очень быстро и понуро опустилась такая же золотистая головка девушки, осознавшей, что взаимности ждать не придётся. Горели листья в праздничном огне, И осень молча любовалась лесом. Ты в первый раз в любви признался мне И называл меня своей принцессой. — Ну зачем тебе это, девонька? — чуть позже, сидя рядом с ней на одной из многосленных лавочек и согревая руки пластиковым стаканчиком кофе, терпеливо втолковывала ведьма поникшей коллеге. — Сейчас просто время такое…тяжелое, особенное. Холод, до любви и всяких безумных утех голод. Пройдёт. С окончанием «Битвы», с рассветом, с весною пестрой. Организм — он система живучая: все дурное и балластное с себя рано или поздно скидывает, все инородное выплевывает, а раны от вторжения затягивает, ни капельки крови не оставляя… Ангелина абсолютно искренне верила в свои слова. А как же иначе? Ведь такой любви не бывает. Даже если кто-то и считает подобные чувства нормальными — то уж точно не она. Она любит мужчин. И никакая в мире женщина — самая красивая, чувственная, нежная — по определению не способна растопить её сердце… А мне казалось, не настал мой час, Что о любви ещё мне думать рано. Я отвечала, весело смеялась, Что ты герой не моего романа. Но Лина не сдавалась. Она все равно была рядом. Были и регулярные, невинные стаканчики кофе, то и дело оказывающиеся под рукой после изматывающих съемок готзалов; острые, порой доходящие до грани неприличия, шутки, которые, однако, заставляли улыбаться и даже смеяться после трагических, безумно тяжёлых и для самой Лины, испытаний; этот неожиданный, роковой, доведший её до нервного срыва, финал, и Джебисашвили, буквально поселившаяся в квартире колдовки в отчаянных, но бесполезных попытках хоть немного привести её в чувство… Ангелина искренне не понимала, зачем ей это надо. А медиум все также громко, упрямо, со всех эфиров кричала о любви к ней — о том, как мечтает быть рядом с Изосимовой везде, не исключая нового тогда, эзотерического телепроекта «Битвы сильнейших». — Пройдёт это все, пройдёт, — все также мудро и невозмутимо вещала женщина, сидя уже не в осеннем парке, а на кухне бывшей коллеги. В руках у неё теперь красовался не пластиковый стаканчик, а красивая фарфоровая чашка. — Это просто период адаптации. Пройдёт время, привыкнешь к коллегам. Уверена, среди них есть много прекрасных, талантливых ребят. Приглядишь себе там кого помоложе, поинтереснее… — Интереснее тебя «приглядеть» невозможно, — звонко и беззаботно смеялась медиум, взирая на женщину нежным, искрящимся взглядом. — Ты же знаешь… Как быстро год за годом проходил, Я не заметила, как повзрослела. А ты все также, о любви твердил И называл своею Королевой… Ангелина лишь молча опускала глаза. Сказать ей было нечего. И предложить что-то взамен такой непоколебимой, не убиваемой ни временем, ни постоянным отвержением любви — тоже. Впрочем, теперь Ангелина верила в то, что такая любовь существует — как и в то, что она по своему огню и силе, может ничуть не уступать традиционной. А мне казалось, не настал мой час, Что о любви ещё мне думать рано. Я отвечала, весело смеясь, Что ты герой не моего романа. Только вот за весной следовало лето, за летом — эта тяжёлая, бьющая в окно жёлтыми кленовыми лапками, осень. Изосимова не поняла точно, в какой момент Лина начала утрачивать свою потребность в женщине. Возможно, это случилось тогда, когда дважды приехав в Питер, она ни разу не предложила ей встретиться. Возможно, тогда, когда с её страницы в одночасье пропали многочисленные ранее упоминания о любимой северной ведьме. А возможно, точнее, вероятнее всего, это случилось в один из пасмурных сентябрьских дней, когда Джебисашвили неожиданно написала ей, что действительно счастлива с ним — с мальчиком-видеоинженером, которым так отчаянно пыталась все эти месяцы «залечить» зовущуюся её именем, рану… О завтрашнем не размышляла дне, Любовь не берегла и не жалела. Я не заметила в прозрачном сне, Как ты нашёл другую Королеву. И можно было бы поверить в то, что она лжет. Что просто в очередной раз пытается вывести на ревность и не более. Придумать можно все, что угодно. Но нет. Можно было сколько угодно гадать, питать надежды, сомневаться, видя её влюбленные взгляды и получая регулярные приглашения на встречи тогда, в том безбашенном октябре и недопившем радость, апреле… Сейчас все было кончено. Лина больше не любила. А Изосимова неожиданно для себя поняла, что любила всегда… Сама свою любовь не сберегла, Смеюсь при встрече, а на сердце рана. Я слишком поздно поняла, Что без тебя нет моего романа. Ангелине оставалось теперь только воевать с её неугомонными хейтерами, поддерживать в прямых эфирах и каждую субботу включать новый выпуск «Битвы Сильнейших», чтобы вновь и вновь любоваться своей самой красивой и самой сильной, девочкой. Гордиться. Иногда ругаться. Но, несомненно, любить. Даже если нельзя. Даже если поздно. Даже если настала осень. Ведь весну всегда можно создать самому — для себя и того, кто дорог…