бито, раздевайся

Он перекладывает ровно половину карт из одной ладони в другую. Его движения до невыносимого изящные: длинные пальцы крутят между собой плотную бумагу, где-то на уровне еще оставшегося в живых разума можно было осознать происходящее. Сфокусированный взгляд четко наблюдает за движениями рук — они слишком простые для того, чтобы распознать алгоритм действий, которого не существует. Эти бледные, слегка кривоватые пальцы всего лишь тасуют карты. Простая истина. За окном тянутся первые лучи летнего июльского солнца, готовившегося к восходу. С крыши дома стекают прозрачные капли, и Саске отчетливо слышит этот барабанный ритм. Вот у них определенно есть не только алгоритм действий, но и такт. Они последовательно друг за другом, иногда с перебоями в несколько секунд, жертвуют собой, бросаясь наземь, лишь бы только не остаться засохшей водой на ярко-красной кровли крыши, которое выжжет солнце. Хотя и на плитке оно их обязательно сожжет тоже, не жалея бедные капли, что пытаются сбежать в сырое, привычное им место. Чужое и свое дыхание на просторной кухне в тишине кажется чем-то необратимо интимным, что не должны слышать гости. Сакура с Наруто почти вырубились на одном диване, если бы только не обнажившийся спать рядом с девчонкой страх лучшего друга, так что Наруто попросил пойти ночевать в другую комнату, именно это стало причиной Саске нахождения здесь в четыре утра. Благородный человек, самый близкий для блондина, что уже второй час мерно сопит, обнимаясь с подушкой Саске, на его, тоже, кстати, кровати, освободил для него свое ложе, надо же. Простынь там довольно мягкая, шепнул Наруто напоследок Саске, когда тот уже начал пятиться обратно на кухню, лишь бы не показывать своих слабостей — избавиться от этого легче всего через действия, именно поэтому Учиха четко решился замести все следы их «взрослой жизни» на родительской кухне. Саске не был самым хозяйственным человеком. Но его тревожность, что стояла тугим комком посреди трахеи, такое же чувство, скапливающееся в кишечнике — это все давило физически, а стоило вспомнить, кто за ним наблюдает, так сразу становилось еще хуже. В мыслях проносилось многое: от укоризненных замечаний по отношению к себе за слабость, проявляющуюся в ходе нелепых разговоров под вино в час, мать его, ночи, до противоречивых чувств, забившихся на подкорке сознания, обнаруживающихся при одном только взгляде в эти черные, будто покрытые густой смолью, глаза. Он спокойно мог осуществить какой-нибудь фокус. Из разряда обычных цирковых штучек, когда иллюзионист вытаскивает кроликов из шляпы или комкает бумагу в руках, после чего сразу из нее вылетают грациозные белые голуби. Он же мог провернуть это куда динамичнее. Так, чтобы мурашки на коже забились в угол на щеках, где их быть априори не должно. Этот фокус всегда его потрясал: как можно было пленить этими черными радужками человека, Саске не понимал. Он хотел бы понять, но не мог даже представить себе, как такое возможно проворачивать. Это ведь работало не на нем одном, так? И вот — снова. Снова глаза, говорящие куда больше, чем уста, изгиб которых заводит лучше любых механических ключиков в старых игрушках. Саске теряется среди ощущений. Он тает в атмосфере непринужденности, накрывающего с головой азарта при виде картонок с рисунками мастей — Ками-сама, эти пальцы все продолжают сводить его с ума. Заставляют колено нервно дергаться в предвкушении, губу до боли закусить, чтобы дать себе фору хоть в чем-то перед этим человеком. В том, что он хотя бы человечнее — в этом нельзя винить простого подростка, это для его возраста должно было быть чем-то своего рода даже привилегией, которой лишаются угрюмые взрослые. Не то чтобы Итачи ее лишился тоже, просто... У него, как минимум, она проявляется по-другому. Более... Рационально, что ли. Да, Саске, ты определенно хочешь поговорить о своей любимой логистике. Ты хочешь рассказать ему об основных шести принципах, восторженно хлопая ресницами и складывая голову на сложенные на столе руки. Ты хочешь смотреть ему в глаза и пьянеть от густоты марева, что только больше и больше завлекают собой в этот эфемерный мир. Для Саске, который предпочитает последовательность и формулы, это слишком. Слишком романтично и слишком раздражает вместе с тем. Просто как они могут быть хоть немного похожи — это заложенный генетический код, — если Саске нужна как минимум вечность, чтобы научиться так же соблазнять одним своим видом. Одними губами, шепчущими что-то про игру, в которую Учихе интересно играть лишь из-за его соперника. Итачи для Саске открытая книга с кратким содержанием на обороте. Он — красиво выведенный заголовок на лицевой стороне, со вполне себе понятным популярным авторством; тусклая обертка для большей драматичности, которая приковывает одним своим видом заинтересованных читателей, лежа на стенде. Его цепляет тоже, заставляя пройтись по гладкой обложке пальцами, погладить, будто это последняя возможность, хоть для него она — книга — постоянная. Это подарок авторов. Только Саске... Саске совсем не разбирает напечатанных в книге букв, они переплетаются между собой, создают неизвестные — их невозможно сложить по новой, чтобы понять книгу, понять саму ее суть. Он готов поспорить, что авторы тоже не понимают, не разбирают, что они понаписали с абсолютно трезвым рассудком. Книга остается только красивой картонкой, пока ее саму не спросишь, не перепишешь, не вытащишь из нее задумку. Нет, все-таки сравнивать этого мужчину с книгой — полное богохульство. Он ведь улыбается ему — или улыбается картам, черт его разбери. Но Саске верит, что он важнее каких-то картонок с нарисованными пышными женщинами и угловатыми мужчинами, что пестрят в глазах своими ярко-красными, синими, реже зелеными одеяниями. Саске хочется бесконечно чувствовать тот трепет в душе, вгоняющий его в краску от предложения поиграть в русского дурака. На раздевание, конечно, иначе будет скучно. Ты же не хочешь скучать в пять утра на кухне, когда твои друзья сопят в подушки после выпитого количества алкоголя? Пьяная голова — тоже голова на самом-то деле. Чуточку не рабочая, но для твоей прошитой кодами, логарифмами, для твоего математического склада ума — это все просто. Неужели ты боишься? Меня, моих способностей или перспективы обнажиться? Саске, ты все тот же трусишка, боящийся залезть под кровать, чтобы подслушать мамин разговор с отцом? Саске, ты правда не хочешь узнать, что они подарят нам на новый год? — Раздавай, — пытается в скептичность Саске. Ты нисколько не флегматик, когда твое сердце терзает тигр в клетке, заставляя чувствовать себя сладостно-тягуче, обнаженным, будучи в одежде. Ты идиот, которых только поискать. Вот бы обвить себя руками, успокоить, что это нормально — чувствовать такое к брату и надеяться на подобное отношение в ответ. Глупый, глупый Саске. — Сначала шляпу, — хищно и протяжно, словно карканье вороны, увидевшую жертву и готовой сдохнуть от восхищения, лишь бы распробовать гнилой кусок мяса. Падальщики есть падальщики, что с них взять. Только бы влюбиться в мертвого. Итачи протягивает колоду для проверки: он должен убедиться, знает ли его брат об этом, или ему еще не доводилось играть серьезно. Зная Саске, усомниться крайне сложно с его стратегиями, играми в гадалки и логическими цепочками, которые — Итачи прыскает где-то далеко в глотке — невероятнейшим образом помогут ему против этого гения. Саске выдвигает добрую половину в противоположную сторону, и мужчина, мигом вогнав ее в оставшуюся половину, чуть ли не смеется. Чья-то душа трепещет, и Саске понимает, что это его, когда он осознает, что забывает дышать. Ну же, Саске, давай, вздохни. — Расслабься, маленький брат, — его колени слишком близко. Он сам слишком близко, они ведь почти касаются руками. Саске сейчас задохнется — Итачи ебаное «слишком» для него. — Мы всего лишь снимем пару тряпок, если проиграем. До чего-то выходящего за рамки это не дойдет. Вообще-то никаких рамок для Саске не существует уже давно. Из разряда «случайно сломал один край и решил доломать до конца» — а кому приятно будет смотреть на поврежденный, не нужный предмет. Саске вот сломанный уже давно. Настолько, что правильнее было бы сказать сломленный. Только кем — он вряд ли знает. Сам себя сломал или это на него очередные манипуляции брата подействовали. Говорят, подогнуть под себя человека легче всего, когда он в возрасте от тринадцати до шестнадцати лет. Так, по крайней мере, считает общество, и Саске полностью, отдавая самого себя, готов это опровергнуть. Ведь возраст не влияет на воспитание, на это в большей степени влияет человек или люди, воспитывающие настоящих моральных уродов или же, наоборот, настолько ценных обществу моралистов — в сторону благодетели, конечно. Он также убежден, что его воспитатель был мягко говоря… Итачи был и моралистом и моральным уродом одновременно, поэтому Саске стащил с его стола как пряники, так и отвратительную кровянку. И зажевал это все в одночасье, стоило только кинуть брату многозначительный взгляд. Да, он сделал бы все, чтобы получить внимание брата — он бы голову расшиб (а он и расшиб однажды на скейт-площадке), лишь бы любимый старший брат смотрел только на него. Чтоб его мир сузился до одного крохотного человека; чтоб он целовал ему лоб с кровоподтеками и намеренно дул на него, замазывая йодом или зеленкой убитую ткань на лице. Он и получил это. Потом потерял, осознавая свою тупую, режущую влюбленность в кровного старшего брата. Сначала это было сродни чувству тревоги, которую Саске испытывал слишком часто: за плохие оценки в школе, за не помытую посуду или вкладки с пошлыми запросами в браузере в общем ноутбуке братьев. Он пришел туда, куда ему соваться не хотелось. Ну, или, может, отчасти. Возможно, ему действительно хотелось влюбиться: ощутить, что же это, наконец, такое, как это работает; что испытывает все человечество, а он испытать не способен. Потом оказалось, что вполне себе — и вот он сидит, совсем ссутулившись, пытаясь бороться с мочевым пузырем за главенство над своим телом. Во всем вина алкоголя. Пока это не кровь из члена, отливающая в мозг, он еще может терпеть. Саске расставляет карты в удобной ему последовательности: сначала мелкие, от шестерок до десяток, потом более красивые, цветные, от вальтов до тузов — джокеров в их колоде не числится, Итачи считает, что это извращение, — а дальше и вовсе козырные карты. Игра идет не в его пользу: Итачи действует уверенно, почти не жестикулирует, обходится ухмылочками, аккуратно проводит указательным пальцем по своим бойцам и снова кроет. Ками-сама, это невозможно терпеть. Саске будто находится под прессом собственных мыслей, бушующих в голове. Они устраивают настоящий шторм, сметают все на своем пути, они не позволяют ему дышать и просто поднять взгляд, чтобы посмотреть в чертовски уверенные глаза напротив. Саске уже чувствует себя обнаженным, когда все берет и берет подкиданные Итачи карты. А своя фантазия все больше и больше подкидывает непристойности, как бы старший брат мог бы его прямо на этом столе… — Бито, раздевайся, — слишком громко для тихой кухни в семь минут пятого утра. Зачем ему смотреть на тело Саске, если Итачи полностью абстрагируется от любых ненавязчивых касаний. Для мужчины это всего лишь развлечение, игра с немного пьяными условиями. Для Саске — это абсолютно трезвый повод влюбиться в брата еще раз. Как же он надоел. Саске бы поклялся сам себе, что продал бы свою черепную коробку на самом черном рынке, что только существует. На обычном базаре его очевидно не возьмут — он ведь болен. У Саске действительно больной рассудок, если он снова и снова убеждает себя в том, что Итачи знает, и что они полноценно встречаются. Ты полоумный кретин, вот ты кто, Саске! Ты обезумевший, неконтролируемый ребенок! Тебе хочется наказания родителей, тебе хочется ремня? «Мне хочется тебя, Итачи», — и он, наконец, снимает один из элементов одежды. Это носки. Саске снимает сразу два, более-менее балансируя условия, если вдруг еще раз осечется. Потому что этот человек напротив, который, вроде как, все еще его брат, наслаждается игрой в одних только мужских джинсах, абсолютно не узких, нигде не подчеркивающих его потрясающую фигуру. Пожар вспыхнет на щеках, когда Саске в очередной раз осознает, в насколько проигрышным положении он снова. Нет, дело далеко не в картах, дело даже не в Саске. Дело в самоуверенности Итачи, в его еще не надоевшей Саске ухмылке. Так ведь можно и сдаться запросто: сказать все, что думаешь и чувствуешь, а в более вменяемом состоянии — можно поклясться, мальчишка трезв, в отличие от его старшего брата, — сослать все на алкоголь. Ну же, тогда скажи, Саске, это же работает в фильмах, должно работать и на общем устройстве мира. Просто сказать, что он чувствует? Объяснить ему всю ту отнюдь не материальную дрожь, которую он ощущает при одном только виде старшего брата? Хочется материться, ругаться, царапать щеки и сжимать зубы. Потому что его не хватает категорически, даже когда они так близко, когда их колени под столом касаются друг друга, и Саске почти течет. Только почти. Не стоит путать этот преуменьшающий контекст оборот. С его помощью Учиха отгоняет раскаленный жгут, который намеревается клеймить его типичной девчонкой, сохнущей по Итачи. Но это разное, так? Он не девчонка, он уже свыкся и достаточно хорошо держится. Особенно когда Итачи просит раздавать его, они же братья, что в этом такого? Саске, ничего двусмысленного. Ты придумал. Он же вполне себе сдержанно мешает, тасует, перекладывает из одной руки в другую карты, ощущая себя натянутой на тетиву стрелой под взглядом старшего брата. У него действительно красивые глаза… Не такие, как у Саске. Они гораздо светлее — не темно-карие, какие-то даже сероватые, что ли. Ими ведь только восхищаться и остается. К сожалению, Саске не может себе позволить этого. Руки и глаза заняты колодой карт — и это отличная возможность вновь не демонстрировать влюбленного себя. — Хватит, — мягко произносит Итачи, впервые за утро стянув с себя красивую улыбку хищника. Он не осторожничает, почти хватает колено Саске под столом его большой ладонью, сжимает, ощущая под пальцами очертания костей, коленной чашечки — и Саске становится слишком близок к проигрышу, не начиная вторую партию. — Я же сказал, не нервничай. — Я не нервничаю, — втягивая воздух, произносит Саске. — Просто ожидаю, когда ты снимешь свои единственные джинсы. И убери руку. — Я их не сниму, а вот тебя оставлю голым, — усмехается совсем по-мужски. Саске слегка рдеет и хмурит тонкие, длинные брови. Они же не так договаривались. — Что? — Просто шучу, раздавай уже. Карта за картой падает на стол. Мужчина длинными пальцами тянется за ними, распускает еле держащийся хвост на резинке — голова уже устала. Пальцами другой руки он массирует кожу головы, проходясь по всем шести картам своим флегматичным взглядом. Да, верно, он меняет стратегию. Это как в покере — все зависит от твоей уверенности и увеличения ставки. Иногда эмоции сыграют пользу, иногда сожрут живьем. Проиграешь все — и даже моргнуть не успеешь. Так же профессионально это делает Учиха. На столе нет фишек, здесь нужно лишь запоминать ушедшие карты, нужно только помнить, что сейчас откинули в угол стола под предлогом «бито». Так… крестовая семерка, крестовый валет, пиковая дама… и еще… Что же было еще… Его мозг пытается сконцентрироваться: на картах, на выдохах Итачи, на его голом животе, на дорожке волос от пупка до паха… Его подтянутость чарует, и Саске надеется, что его непроизвольный стон был только мысленно, и старший брат совсем не услышал того позорного звука. Он может быть расценен как слабость — меньше всего хочется казаться слабым перед этим человеком. У них же многолетняя борьба за равность. И даже сейчас Итачи доказывает это. Что он готов признать Саске. Что, вот, они на равных условиях сидят здесь. Да, Саске считает это равными условиями. Когда может проиграть и не остаться униженным. Когда снимает футболку, осознавая, что на него смотрят голодно — как ни смотрели ни одни девчонки, с которыми можно было потрахаться только от взаимной нужды в разрядке. В общем-то, он был уверен, что он достаточно привлекателен для кого-то вроде Итачи. — Тебе холодно? — спрашивает Итачи, когда грудь младшего брата оголяется. Он очевиднейшим образом насмехается. А Саске ведется, ощущая жар ниже пупка. В джинсах тесно. В его джинсах невыносимо тесно. Но осталась еще третья партия и ее несомненно нужно доиграть. — Может, мне тебя согреть, маленький брат? К черту карты, думается Саске, когда его прижимают к кухонной стене. «К черту все это». — Ты пьяный? — с придыханием говорит Учиха, когда чужие губы почти касаются своих. Саске жарко. Тяжело ощущать похолодевшие пальцы на своей ширинке, которые костяшками ненавязчиво задевают кожу выше. Они в этой маленькой кухне довольно похожи. Волосы одного цвета — хотя может, у Итачи чуть теплее. Их не различить, они как пепел и сера. Саске, давно истлевший, и его старший брат, который даже не осознает, что его задача разжигать. И вот они вспыхивают: Итачи прижимает всем своим весом, что между их телами, казалось, и сантиметра не остается. Саске не удерживается от первого тихого стона, слышного, казалось бы, везде в светлой комнате. — Тише, — он скулит, оказываясь совсем бессильным в мужских руках. Его трогают там, снизу. Это ведь неправильно, как Итачи может? Неужели он чувствует то же самое по отношению к Саске. Неужели… Неужели все всегда было взаимно? Полное безумие. Ощущать, как тебе дрочит старший брат, как он едва касается губами шеи Саске. Это не прикосновение — это блядское испытание. Это проверка. Ради признания. Это все ради пустых слов. А может, Итачи действительно хочется их услышать. Итачи разрешает себя укусить в плечо. Или не обращает на это внимания, продолжая вылизывать шею брата. Он бы никогда не подумал, что это случится. Что старший брат сам проявит интерес, хоть и не высказанный на устах. Саске просто… Не верит. Он ощущает мурашки на спине, ощущает сладостно-болезненное тянущее чувство внизу живота; чувствует даже сбитое дыхание практически на ухо. Саске хорошо: хочется, чтобы это быстрее закончилось и, одновременно, не заканчивалось никогда. Он хотел бы таять в этих объятиях, подобно иссушившимся каплям на жарком солнце. Еще два движения вверх-вниз рукой брата, и все заканчивается. С протяжным стоном, тихим, с лицом наслаждения и осознания утраты чего-то важного в голове. Итачи выглядит потрясающе, когда купается в лучах вставшего на горизонте утреннего солнца. Он выглядит прекрасно с настоящей, доброй мягкой улыбкой на лице. Итачи отчего-то серьезен. Отросшей пряди около лица Саске касаются пальцами, нежно убирают за покрасневшее ухо. — Прости. Джинсы нужно будет постирать. И разлюбить брата, желательно.